как с них срывается не злость, а стон, становится почти невыносимым.

— В палатке согреешься быстрее, — говорю хрипло, опуская ладони на её попку. Сжимаю крепко, поднимаю. Она охает, вцепляется в мою спину, чтобы не упасть.

Я несу её к палатке. Она прижимается теснее, но всё равно шипит сквозь зубы:

— Будешь ночевать на улице. С тобой в одной палатке я спать не буду.

Сажусь на корточки, скидываю ношу прямо на спальные мешки.

— Отправишь своего спасителя под дождь и даже спасибо не скажешь? — шепчу, глядя на её обнажённое тело.

Она не отрывает взгляд от меня, скользит по напряжённому торсу, прямо к трусам, из которых торчит не только фляга, а нечто покрупнее.

— Достань.

— Что? — поднимаю брови, а сам тянусь к застёжке палатки, за которой с новой силой хлестанул дождь.

— Флягу, извращенец.

Усмехаюсь, достаю флягу, из которой Даша делает маленький глоток и тут же морщится, протягивает мне. А мне уже не нужно: я достаточно опьянён телом собственной жены, которое она так и не спрятала, позволяя мне рассмотреть каждый миллиметр идеально чистой кожи. Белой, как снег, гладкой, как шёлк.

— Дашка, я так испугался…

— Зато представляешь, сколько проблем бы решил, если бы не рванул за мной. Полная свобода и вся недвижимость твоя.

— Дура, — хочу схватить её за плечи и трясти, чтобы поняла, что мне нужны все проблемы, которые принесёт Даша. Чтобы поняла, что рано или поздно я всё равно верну ту влюблённую девчонку, которая меня боготворила.

Даша ставит обнажённую ногу на мой торс, сдерживая порыв. Я обхватываю её тонкую лодыжку и, не отводя взгляда, целую стопу — пятку, пальчики.

— Хочу вылизать каждый миллиметр твоего тела.

— Много говоришь, — хрипит она и выгибается, когда я вжимаюсь губами во внутреннюю поверхность её бедра, всё выше, к сладкой, сочащейся щели, что манит запахом и влагой.

Глава 49.1

Дождь барабанит по палатке — неумолимый гул, заглушающий весь мир, оставляя только нас двоих, переплетённых в сыром, горячем дыхании момента.

Дыхание Даши сбивается, когда мои губы скользят выше, пробуя соль её кожи, лёгкий мускус возбуждения, смешанный с холодом реки, который всё ещё цепляется к ней.

Она дрожит — но уже не от холода.

Её пальцы вонзаются в мои плечи, ногти царапают кожу, и я чувствую резкую боль, как искру, разжигающую костёр.

— Марк… — выдыхает она, голос охрипший, наполовину мольба, наполовину проклятье.

Её бёдра подаются вперёд, инстинктивно тянутся к моим губам, когда я задерживаюсь у изгиба её бедра, слишком близко к тому месту, где она жаждет меня.

Я не спешу.

Хочу, чтобы она прочувствовала каждую секунду, чтобы сгорела в этом, чтобы хотя бы на один, чёртов, миг забыла обиду и злость.

Провожу языком медленно, намеренно, и она выгибается, срываясь на тихий стон.

Это тот самый звук, которого я ждал — звук, что ломает её стены, даже если только сейчас.

— Всё ещё злишься? — шепчу, на миг отрываясь, дыша жарко на её влажное розовое тепло.

Она не отвечает, лишь сильнее тянет меня за волосы, требуя большего.

Я подчиняюсь, раздвигаю складки медленно, глубоко скользя языком, наслаждаясь её содроганием. Тем, как её бёдра сжимают мою голову, словно она боится, что я остановлюсь. Но я не остановлюсь.

Пока она не расплетётся, пока снова не станет моей — пусть даже на одну ночь.

Её пальцы вцепляются в спальный мешок, костяшки белеют, пока я работаю языком — то кругами, то дразня, то ныряя жадно, с голодом, равным буре снаружи.

Она такая влажная, такая отзывчивая, каждый её вдох, каждый рывок тела подстёгивает огонь во мне.

Я скольжу рукой вверх по её животу, нахожу тяжесть груди, большим пальцем касаюсь соска — он твердеет под моим прикосновением.

Она ругается шёпотом, вплетая свой раздражённый голос в неразборчивые звуки, и я улыбаюсь, ощущая, как рушится её защита, так отчаянно цепляясь за остатки контроля.

— Марк… сволочь… — её голос срывается, когда я втягиваю её в себя мягко, потом сильнее, находя ритм, от которого её бёдра сами идут мне навстречу.

Я ввожу в неё палец, потом ещё один, сгибаю их как надо — и она теряется, запрокидывает голову, низкий протяжный стон рвётся из её горла.

Этот звук — влажный, отчаянный — ударяет в меня, и мой собственный голод становится почти мучительным.

Я не останавливаюсь, даже когда её ноги дрожат и дыхание рвётся клочками. Когда она с криком кончает прямо мне в рот.

Я хочу, чтобы она растворилась в этом.

Её руки хватают моё лицо, тянут меня выше. Я нависаю над ней, наши тела скользкие от пота и дождя.

Её глаза — безумные, зрачки расширены, губы приоткрыты, когда она втягивает меня в поцелуй. Он сумбурный, острый, со вкусом водки и жадности. Её ногти царапают мою спину, и я шиплю — но эта боль лишь усиливает голод.

— Ты всё равно ублюдок, — шепчет она, задыхаясь, но ноги уже обвиваются вокруг моих бёдер, притягивая ближе.

Я сбрасываю боксёры. Её ладонь тянется ко мне, обхватывает меня — так смело и уверенно, что в глазах темнеет. Словно не было обид, ревности, глупых колючих слов.

— Даша… — стону, толкаясь в её руку, но этого мало. Мне нужно больше. Мне нужна она вся. Целиком.

Я направляю себя к её входу, замираю лишь на миг, встречаясь с её взглядом. В её глазах — огонь и вызов: сделай так, чтобы это что-то значило.

Я вхожу медленно, чувствуя, как её тело раскрывается навстречу, как сбивается её дыхание, как глубже и глубже она втягивает меня.

Потом быстрее, жёстче — и мы двгаемся вместе, в бешеном ритме, в такт буре.

В палатке пахнет землёй, потом, нами, и каждый толчок — это клятва, мольба, мое сумбурное:

— Прости за все, люблю безумно.

Её ногти впиваются мне в ягодицы, подгоняют ударами пяток. Сильнее. Жестче. Я закапываюсь лицом в её шею, вдыхаю запах её кожи, её волос, всего, что делает её Дашей.

— Я люблю тебя, — снова вырывается, с хрипом, слишком честно.

Она не отвечает, но её тело отвечает за неё — сжимается, бьётся в том же ритме, что и я.

Мир сужается до её криков, ударов тела о тело, жара, который заполняет всё. Я нахожу нужный угол, и она ломается, приходит в оргазме, срываясь