он прочистил горло. — О некоторых следах, когда она осматривала Селесту. Следы как отпечатки рук, как синяки. — Его бровь слегка приподнялась. — Интимные синяки.

— Если ты предполагаешь, что я бил свою жену...

— Я ничего не предлагаю, — говорит он, кладя руку мне на плечо. — Я также не осуждаю двух взрослых людей за то, что они по обоюдному согласию занимаются тем, чем хотят, за закрытыми дверями. Все, что я предлагаю, Адриан, это то, что ты должен уменьшить количество шлепков и да, сэр, пока ей не станет лучше. Это ясно?

— Да, сэр.

Он закатывает глаза, а я ухмыляюсь. Приятно, что он делает такую хорошую работу и так хорошо связан с моей семьей, потому что у доктора Брюэра, в отличие от большинства людей в моей жизни, нет гребаного фильтра.

— Что-нибудь еще, что мне следует знать?

Он качает головой.

— Просто отдыхайте, Адриан. Это то что нужно вам обоим.

— Спасибо за твою работу, доктор.

После того, как я выпроводил доктора и его медсестру — которая здесь потому, что даже если я доверю доктору Брюэру свою жизнь, он все равно не прикоснется к Селесте, — я сразу же возвращаюсь к ней.

Оставшись с ней наедине, я сажусь на край кровати и глажу волосы на ее лице. Мое сердце колотится, а челюсть сжимается.

Мне нужны чертовы ответы. Но сначала мне нужно отдохнуть от мира и хаоса, царящего в нем, и я должен провести это время с ней.

Я сижу там еще час, просто наблюдая за ней, лениво поглаживая ее волосы. Наконец, я достаю свой телефон, чтобы сделать необходимые звонки. Мои люди, конечно, уже оповещены.

Но у меня также есть друзья, которые могут помочь или хотя бы проконсультироваться, и очень удобно, что такие мужчины, как Альфи, по сравнению с такими, как Томас, могут предложить крайне полярно противоположные формы помощи.

После этого я убираю телефон. У меня болит голова, а в ушах все еще звенит от взрыва. И спина болит невыносимо.

Но она в порядке.

Она все еще жива.

Она все еще моя.

Я опускаюсь на кровать рядом с ней, прижимаю ее к себе.

Поглаживаю ее волосы. Чувствую биение ее пульса на запястье и биение ее сердца напротив моей груди.

Я пытаюсь понять, как так получилось, что от ненависти к этой женщине я перешел к желанию, чтобы она никогда не покидала меня.

ГЛАВА 30

Дверь моей спальни открывается в семь тридцать, как и каждое утро в эти дни, как по расписанию. Я уже проснулась и сижу, ожидая этого, не сводя глаз с двери, когда Адриан входит точно в срок, неся поднос с завтраком.

Процедура всегда проходит по одной и той же схеме.

Он приносит поднос к моей прикроватной тумбочке, хмурится на стакан с водой, который я оставила слишком близко к краю — по его мнению — и локтем отодвигает его, прежде чем поставить поднос на место. Он желает доброго утра ворчливым, чуть менее чем сердитым тоном, что всегда вызывает ухмылку на моих губах.

Затем он подходит, раздвигает шторы, впуская свет в комнату, садится на край моей кровати, спрашивает, как я себя чувствую, и придирчиво наблюдает, как я завтракаю.

Это не жутко, не властно или что-то в этом роде. В том, как он терпеливо сидит, спрашивает, как я себя чувствую, и смотрит, как я поглощаю идеально приготовленный омлет, тосты и бекон, лежащие на подносе у меня на коленях, есть какая-то странная мрачная нежность.

Если я спрашиваю о его собственных травмах, полученных в тот день чуть больше недели назад, он отмахивается. Когда я заканчиваю есть, он забирает поднос, ставит его обратно на прикроватную тумбочку, а затем откидывает одеяло. Он помогает мне встать с кровати, хотя я не нуждаюсь в помощи, берет меня на руки, хотя я прекрасно могу ходить, и несет в ванную.

Там он усаживает меня на край ванны, пока наполняет ее теплыми лавандовыми пузырьками. После этого он раздевает меня — фактически наказывая меня, если я начинаю делать это сама, пока он наполняет ванну.

Затем он снова берет меня на руки, и я наслаждаюсь сильным, теплым ощущением его рук на моей коже, прежде чем он опускает меня в ванну. Затем он моет меня мочалкой, как будто я беспомощный инвалид или ребенок. Он моет каждую мою часть, нежно и чуть ли не чувственно. Он даже моет мои волосы с таким терпением и заботой, что это меня просто поражает.

Когда мы закончили, он высушил меня, расчесал мои волосы и уложил меня обратно в постель... прежде чем раздвинуть мои ноги, пройти между ними и использовать свои пальцы и язык на моей киске, чтобы заставить меня взорваться.

Он дарит мне глубокий поцелуй со вкусом моих соков на губах, укладывает меня, а затем уходит по своим делам на весь день.

На данный момент мы довели эту процедуру до совершенства. Потому что это происходит каждый день вот уже на протяжении восьми дней, с момента взрыва, который чуть не убил меня и от которого он меня спас.

Если не считать легкого звона в ушах, головной боли, которая длится уже слишком долго, и нескольких затянувшихся порезов и синяков, я в порядке.

Оглядываю дом, и на первый взгляд кажется, что ничего не изменилось. Нет людей с оружием, охраняющих каждое окно и дверь. И настроение не стало мрачнее. Но я знаю, что все изменилось, разговаривая с Адель, что я в основном делаю днем, когда Адриан на работе.

Я могу не заметить ничего особенного. Но глаза Адель острее моих, и она действительно заметила усиленное присутствие охраны вокруг дома. Например, мужчины, которые выглядят как случайные прохожие на улице, на самом деле являются бойцами семьи Кросс. Или строители, ремонтирующие крышу на соседнем здании, которые, что удивительно, не заменили ни одной черепицы.

Уже одно это должно заставить меня чувствовать себя в большей безопасности, зная, что этот дом сейчас защищен крепче крепости. Но ничего этого может и не быть, и я все равно буду чувствовать себя в безопасности.

И это все благодаря Адриану.

Потому что, несмотря на всю его темноту, несмотря на то, что в нем все еще есть эта ворчливая злость, и даже если мы все еще иногда ссоримся, как старая супружеская пара, я знаю в своем сердце,