действительно ли он стал жертвой такого преступления. Остается только удивляться тому, что в других документах того времени нет никаких сведений об этом случае – в отличие от многих посягательств на преступления, которых на самом деле никогда не было. Поэтому, пока не появятся новые данные, можно полагать, что неизвестный информатор Лалли-Толендаля ошибался или, по крайней мере, сильно приукрасил свой рассказ.

Что касается крестьянского восстания в Дофине, его подробно описал г-н Конар в своей книге «Страх в Дофине», поэтому мы ограничимся здесь кратким изложением. Восстание началось с того, что 27 июля в Бургуэне собрались крестьяне из окрестных деревень после паники, пришедшей из Пон-де-Бовуазена. Они заночевали под открытым небом и в ярости обрушились на дворян, обвиняя их в том, что те намеренно сеяли панику, чтобы досадить им и заставить потерять рабочий день. Крестьяне решили, что раз уж они собрались, то надо воспользоваться случаем и отомстить, так как больше им такой возможности не представится. В 6 часов утра 28 июля они пошли к западу от города сжигать замок председателя Во, затем разделились на группы и стали постепенно вовлекать в беспорядки все деревни. В течение 28 и 29 июля один за одним запылали замки вдоль Бурбра и западнее этой реки. Вмешались лионцы, и им удалось ограничить разрушения, но крестьяне поднялись до Роны и подожгли на ее южном берегу другие замки, среди которых самым красивым был замок барона д’Антона. 30 июля бунтовщики продвинулись на восток от Бурбра и, переходя от деревни к деревне, дошли до местности напротив Ланьё, где прибывшие на этот раз на помощь деревне Кремьё лионцы спасли монастырь Ла-Салетт и обратили крестьян в бегство. Тем временем волнения охватывали все бóльшую территорию от Бургуэна до Роны и Гьера, хотя и были менее разрушительными, так как там не происходило поджогов. 31 июля лионцы пресекли беспорядки и там после стычек в Салиньоне и Сен-Шефе. Территория бунтов расширилась к юго-западу: 31 июля был совершен очередной поджог – сгорел замок председателя д’Орнасьё. Волна бунтов докатилась до окрестностей Пеаж-де-Русийона, где 3 августа удалось спасти замок Терр-Ба́сса. Пострадал и Ланс-Лестан, где в ночь с 31 июля на 1 августа запылал замок Ла-Сон. На юго-востоке крестьян некоторое время сдерживали дошедшие до Вирьё ополченцы из Гренобля, но 1 августа они отступили и беспорядки охватили близлежащие окрестности. Новых поджогов замков не было, но серьезные инциденты происходили вплоть до 9 августа. Крестьянское восстание в Дофине не уступало, а, возможно, даже превосходило восстание в Маконе по масштабам и разрушениям. Генеральный прокурор Рено сообщил о 80 пострадавших замках, девять из которых были сожжены.

Итак, можно прийти к выводу, что последствия Великого страха были серьезнее в сельской местности, чем в городах. Великий страх ускорил крушение феодального строя и добавил новую яркую страницу в историю крестьянских бунтов.

Заключение

Великий страх родился из страха перед «разбойниками», который сам по себе объясняется экономическими, социальными и политическими обстоятельствами, характерными для Франции в 1789 году.

При Старом порядке нищенство было одной из бед деревни, а начиная с 1788 года оно усугубилось безработицей и высокими ценами на продовольствие. Вызванные нехваткой еды бесчисленные волнения усилили беспорядки. Важную роль также сыграл политический кризис, так как, способствуя брожению умов, он пробудил во французах беспокойство. Во всех нищих, бродягах и бунтовщиках непременно начинали видеть «разбойников». Время жатвы всегда вызывало тревогу, но теперь оно стало по-настоящему опасным этапом, и всплески паники участились.

К моменту начала жатвы конфликт между третьим сословием и аристократами, которых поддерживала королевская власть, уже придал в нескольких провинциях социальный характер вызванным голодом волнениям и внезапно перешел в гражданскую войну. Парижское восстание и меры безопасности, которые, как считалось, должны были изгнать бродяг из столицы и крупных городов, сделали страх перед разбойниками всеобщим. В это же время люди с тревогой ожидали реванша, который при поддержке из-за границы собирались взять побежденные аристократы, чтобы отомстить третьему сословию. У них не было сомнений в том, что именно аристократы наняли разбойников, которые были у всех на слуху. Таким образом, экономический и социально-политический кризис, наложившись друг на друга, вселили во все умы один и тот же ужас и позволили отдельным локальным тревогам охватить всю страну. Страх перед разбойниками стал всеобщим феноменом, в отличие от Великого страха, и смешивать их было ошибкой.

В происхождении Великого страха нет никаких следов заговора. Если для страха перед бродягами имелись некоторые основания, то образ разбойника-аристократа был выдуман от начала и до конца. Несомненно, революционеры внесли свою лепту в распространение этого образа, но делали это совершенно искренне. Если они распространяли слухи об аристократическом заговоре, так только потому, что сами в него верили. Они чрезмерно преувеличивали его масштаб: о насильном разгоне третьего сословия думал лишь королевский двор, но он проявил полную неспособность к его осуществлению. Зато революционеры не совершили ошибки недооценки противника, когда наделяли его такой же решимостью, какой обладали сами – у них были все основания опасаться худшего. К тому же им не требовался Великий страх, чтобы привлечь города на свою сторону – ему предшествовали муниципальная революция и вооружение народа, что является главным аргументом. Что касается обнищавшего народа, действовавшего в городах и деревнях вслед за буржуазией, то он вызывал у нее беспокойство: буржуазия опасалась его вспышек отчаяния, от которых сильно пострадало дело революции. Нет ничего удивительного в том, что враги революции обвиняли буржуазию в подстрекательстве бедняков к свержению Старого порядка ради установления нового, когда бразды правления перейдут в ее руки, но столь же естественно и то, что буржуазия подозревала аристократию в намерениях сеять анархию, чтобы помешать ей прийти к власти. Более того, очевидно, что страх перед разбойниками стал идеальным предлогом для тайного вооружения в борьбе против короля, но ведь и сам король воспользовался этим же предлогом для подготовки силового разгона Национального собрания. Относительно самих крестьян у буржуазии не было никакого интереса в том, чтобы они с помощью бунтов уничтожили феодальный строй, и Учредительное собрание вскоре докажет это, проявив сдержанность по отношению к слому режима. Однако следует подчеркнуть еще раз: даже если допустить, что буржуазия придерживалась противоположного мнения, в Великом страхе не было необходимости – крестьянские бунты начались еще до него.

Мы вовсе не считаем, что Великий страх не оказал никакого влияния на ход событий и представлял собой, говоря языком философов, всего лишь эпифеномен. Паника мгновенно сменялась бурной реакцией, в которой впервые проявился боевой дух революции и которая дала возможность национальному единству заявить о себе в полную силу и укрепиться еще больше. Затем эта реакция – особенно в сельской местности – обернулась против аристократии: объединив крестьян, она дала им