них – собирались протестовать против нехватки и дороговизны хлеба, и только потом скопление неожиданно превратилось в колонну, идущую на Версаль. В воскресенье, 26 июля, в Иже (Макон) крестьяне как обычно присутствовали на мессе и, выйдя из церкви после ее окончания, естественно оказались вместе. Это скопление превратилось в революционное собрание, гнев которого был направлен на замок, что послужило отправной точкой крестьянского бунта в провинции. Во время Великого страха скопления первоначально возникали при известии о приближении разбойников. Если страх удавалось преодолеть, тогда переходили к организации обороны, и только затем иногда (так было далеко не всегда) скопление приобретало революционный характер, то есть становилось враждебным к привилегированным и доверенным лицам короля. Подобные внезапные превращения толпы в боевое собрание встречаются на протяжении всей революции – особенно на рынках или рядом с пекарнями во времена нехватки продовольствия. Для нашего исследования они гораздо интереснее, чем подготовка методично организованного восстания.

Далее, когда речь идет о скоплении, его нельзя рассматривать как простую встречу людей, идеи или увлечения которых пробудились бы у каждого независимо – если они объединяются для совместных действий, значит, между ними еще до этого объединения произошла некая взаимная психологическая реакция и сформировалось коллективное сознание. Резкие превращения, о которых мы только что говорили, позволяют предположить подобную предварительную операцию. Объяснить конвульсивные движения Великого страха ничем другим невозможно. По всей видимости, с этим имплицитно соглашаются и сами историки: они иногда описывают цели, которые преследуют собравшиеся люди, или анализируют их настроения. Однако следует признать, что они продвинулись в этих исследованиях очень незначительно, отдавая предпочтение, с одной стороны, изучению условий экономической, социальной и политической жизни, которые, по их мнению, породили революционное движение, и, с другой стороны, событиям, повлиявшим на революцию, и результатам, которых удалось добиться. Но между этими причинами и результатами встраивается формирование коллективного сознания: только оно создает настоящую причинно-следственную связь и, можно сказать с полным основанием, позволяет понять последствие, иногда кажущееся несоразмерным по сравнению с причиной в том ее виде, в каком ее слишком часто определяет историк. Поэтому социальная история не может ограничиваться описанием внешних аспектов противоборствующих классов – она также должна проникать в ментальное содержание каждого такого аспекта, чтобы тем самым способствовать объяснению политической истории и, в частности, действий революционных собраний.

Наконец, из того, что скопление людей было организовано заранее, вовсе не следует, что те, кто вошел в него, с этого момента думают и действуют так же, как если бы они оставались в изоляции. Исследуя формирование коллективного сознания, необходимо также учитывать более или менее случайные скопления, которые могут возникать в повседневной жизни и приближать людей друг к другу. Если мы определяем революционное скопление как собрание, то необходимо изучить и его возможные связи с толпой в прямом смысле этого слова.

Вот три вопроса, которые мы предлагаем кратко рассмотреть.

1. Обычная толпа, или скопление.

2. Полудобровольные скопления.

3. Резкое превращение в собрание.

В обычном виде толпа представляет собой случайное и кратковременное скопление людей, как это бывает, например, у вокзала в момент прибытия поезда или на улицах и площадях городов в тот момент, когда дети выходят из школы, служащие – из конторы, а рабочие – с фабрики и смешиваются с покупателями или прохожими. Городская топография задает им определенный маршрут, от которого зависит плотность толпы – точно так же, как от времени суток или погоды. В «социологическом» отношении такая толпа характеризуется временным разделением групп. Морис Хальбвакс убедительно показал, что между мастерской, из которой он вышел, и семьей, куда он возвращается, находящийся в уличной толпе рабочий освобождается на некоторое время от тех социальных институтов, которые регулируют его деятельность [4]. Отсюда, вероятно, и чувство радости, которое испытывают одни, теряясь в толпе, и беспокойство других: первые чувствуют, что обрели свободу, а вторых пугает идея быть предоставленными самим себе.

Таким образом, состоящая из разрозненных социальных элементов обычная толпа кажется лишенной коллективного сознания: это только видимость, и далее мы увидим, как это следует понимать.

Именно к этой обычной толпе главным образом применима гипотеза психического заражения, которому Лебон придает столь большое значение. Однако важно напомнить, что Эмиль Дюркгейм [5] убедительно показал, что под этим названием он смешивает фактически разные процессы: уравнивание идей посредством взаимного обмена мыслями; принятие идеи через рассуждение, через соображения пользы, через симпатию или стремление к конформизму, через страх материального или морального принуждения; наконец, само заражение в прямом смысле слова – заражение движением, как оно проявляется в скоплениях животных, о чем ранее говорил г-н Бон. Первые два процесса включают в себя интеллектуальные элементы, и поэтому их нельзя рассматривать как психические заражения. С учетом этой оговорки следует признать, что в толпе действительно может проявляться заразительность движений, однако эту возможность нельзя рассматривать в качестве ее главного признака.

Исходя из определения скопления, или обычной толпы, прежде всего необходимо отметить, что между скоплением и добровольным собранием насчитывается множество промежуточных форм, которые мы предлагаем называть полудобровольными скоплениями. Здесь мы остановимся на тех из них, которые, как нам кажется, сыграли определенную роль в начале революции, в формировании коллективного сознания и в подготовке собраний. Эта роль особенно важна для сельской местности, где разговоры в мастерских, на улицах и в трактирах менее значимы, чем в городе.

При Старом порядке деревенская жизнь сближала крестьян гораздо чаще, чем сегодня – во всяком случае, во многих регионах. Французские равнины в большинстве своем представляли собой земли с открытыми полями: территория деревни была разделена на делянки. Потребность в разбивке земли на участки следовала либо из земельных обязательств, либо из необходимости общего выпаса скота. Разделение земли в рамках феодальной системы делало эту практику абсолютно неизбежной. Во время пахоты, сенокоса и жатвы, не говоря уже о сборе винограда, крестьяне все вместе отправлялись на один и тот же участок земли. С учетом интересующих нас вопросов не исключено, что это обстоятельство являлось причиной различий между такими регионами и областями с огражденными полями (главным образом в западной части страны и в Лимузене) или горными районами. Добавим к этому, что в период жатвы и сбора винограда определенную роль также играли миграции рабочей силы и групповой сбор оставшихся на полях колосьев.

Более явным было влияние воскресной мессы, за которой неизменно следовало собрание в церкви или на площади, после чего общение продолжалось уже в кабаках. Так становится понятно, что воскресенье сыграло важную роль в крестьянских волнениях: мы уже приводили в качестве примера случай в Иже (Макон). По этой же причине боялись и понедельника, так как в этот день осуществлялось задуманное в воскресенье.

Первостепенное значение также имел рынок. Известно, что крестьяне не