Мо, о чем мы знаем из письма, адресованного Шабо бывшим викарием епископа Сены и Марны Верноном. Информация в письме представлена не очень ясно, но сам документ заслуживает внимания, поскольку он очень типичен для того времени: «В прошлый понедельник (23 сентября) у нас была ложная тревога. Сорок тысяч санкюлотов собрались в один миг. Если аристократы хотели развлечься такой выходкой, то можно не сомневаться, что такая идея больше никогда не придет им в голову. Они увидели скрипки, на которых им зададут кошачий концерт». Так что страх продолжался до тех пор, пока революция оставалась под угрозой. Будем надеяться, что к тем архивным документам, которые мы использовали, в рамках будущих исследований добавятся новые. Как нам кажется, они подтверждают то объяснение Великого страха 1789 года, которое мы попытались дать.

8

Последствия великого страха

В период Великого страха в городах и сельской местности произошло множество политических действий и беспорядков, ответственность за которые часто приписывают самому страху, особенно если придерживаться теории заговора. На самом деле точно определить его реальное влияние трудно. Прежде всего, не стоит рассматривать как единое целое все дни между 20 июля и 6 августа, так как паника разразилась не везде одновременно. Также важно помнить, что страх перед разбойниками и Великий страх – это разные явления. Наконец, совпадение событий еще не означает существование причинно-следственной связи: это особенно очевидно для тех регионов, где волнения начались еще до начала паники. Это касается и соседних с очагами восстаний территорий. Так, в Брессе во время дней паники наблюдались сильные волнения: 26 июля в Вонна местными крестьянами был разграблен замок Беост. В Туассе уничтожили феодальные документы. То же самое произошло 27 июля в Пон-де-Веле; 28 июля в Арле́ жители потребовали у герцогини де Бранкас вернуть документы. Впрочем, брожение сыграло свою роль: похожие инциденты происходили у ворот города Бур и в Ромне, и, учитывая пример соседнего Макона, нельзя утверждать, что все было бы точно так же без паники. Это наблюдение также подтверждается тем фактом, что волнения продолжались и в регионах, не затронутых паникой, наравне со всеми остальными. Поэтому ей нельзя приписывать ни беспорядки 3 и 4 августа в Руане, ни события, в ходе которых в конце июля или начале августа были свергнуты муниципалитеты в Фюме, Мариамбуре (Валлония) и Живе, ни растущую независимость крестьян Лотарингии, Эно и Камбрези по отношению к сборщикам налогов и сеньорам. Стоит отметить, что рост независимости нередко сопровождался актами насилия. Также следует добавить, что в городах паника, напротив, скорее способствовала восстановлению единства ради общей защиты: она почти всегда приостанавливала или сглаживала муниципальные конфликты, а не вызывала их. Наконец, повторим еще раз: формирование комитетов и вооружение народа начались задолго до возникновения паники. Ошибочно было бы считать, что только после нее во всех деревнях вдруг появились отряды ополчения. Во многих местах ждали прокламации от 10 августа, и немало деревень обзавелись национальной гвардией только в 1790 году.

Несмотря на все эти оговорки, сомневаться в силе воздействия Великого страха не приходится. В большинстве случаев комитеты и отряды городского ополчения находились еще в зачаточном состоянии или существовали только на бумаге. Великий страх принудил комитеты к организации и дал им возможность показать себя на деле: ополченцам пришлось собираться, добывать оружие и боеприпасы. Благодаря Великому страху идея вооружения проникла в небольшие пригороды и деревни. Великий страх укрепил солидарность между городами и окружающими их окрестностями, а также между самими городами до такой степени, что можно сказать, что в ряде провинций истоки федеративного устройства восходят к концу июля 1789 года. Но все же не будем преувеличивать: по мере приближения разбойников многие думали только о бегстве; вооружения не хватало, и огромное множество ополченцев не имели ружей; крестьяне, выступая в поход, вооружались лишь вилами или палками; очень быстро наступила усталость от дозоров, и никто не думал об обучении обычных людей военному делу. Тем не менее, с общенациональной точки зрения, вызванная паникой реакция стала важным событием. По сути, речь шла о первом опыте всеобщей мобилизации, в ходе которой часто проявлялся боевой дух Революции – особенно в девизах, уже напоминающих 1792 год и II год Республики. В Юзерше ополченцы украсили себя эмблемой с девизом «Победить или умереть», а в Безансоне 50 юношей из ставшего известным предместья Баттан создали роту с флагом, на котором было написано:

                                 Когда уйдут старики,

                                 Придет молодежь.

Это чувство национального единения и гордости неотделимо от революционного бурления. Если народ восстал, так только для того, чтобы сорвать заговор, инструментом которого были разбойники и иностранные войска, и завершить разгром аристократии. Так Великий страх сильно повлиял на социальный конфликт посредством бурной реакции, которую он вызвал: среди представителей третьего сословия ярко проявилась классовая солидарность, а на этой основе сформировалось более ясное осознание их силы. Аристократия совершенно не заблуждалась в этом отношении. «Мадам, – писал 28 июля управляющий герцогини де Бранкас, – народ стал хозяином, и он слишком просвещен. Он знает, что он сильнее всех».

Великий страх довольно часто оборачивался против знати и высшего духовенства, которые считались его подстрекателями. Чаще всего все сводилось к ропоту или угрозам. Так было, например, в Сен-Жироне с г-ном де Терсаком, продолжавшим ходить сквозь толпу, которой он внушал уважение своей невозмутимостью. Однако иногда дело доходило почти до насилия: 7 августа в Баньер-де-Бигоре реальная опасность угрожала г-ну де Жо́ссу, председателю парламента в По. 2 августа в Сент-Африке было совершено нападение на жилище покинувшего Собрание депутата от дворян г-на де Монка́льма. Довольно часто приходилось сталкиваться и с издевательствами. В Мондидье крестьяне заставили дворян надеть кокарды и кричать: «Да здравствует третье сословие!» Таких случаев было много. Замки вызывали подозрения как никогда прежде – их проверяли все чаще. 31 июля в Морьяке заподозрили, что г-н д’Эспеншаль укрывает у себя в замке влиятельных особ. Также проверяли замки в Танне (Невер), Альмане (Аженуа), Анане (близ Тулузы). Как правило, выдвигались требования накормить и напоить ополчение, а иногда даже заплатить ему. Некоторые замки угрожали поджечь, как это было, например, в Шофае (Форе). Некоторые замки были ограблены, среди которых резиденция епископа Каора в Меркюэсе или имение шевалье де ла Руандьера в Сен-Дени-д’Анжу (24 июля). Во Фретуа, в Пикардии, крестьяне обыскали замок в поисках якобы спрятанного там зерна. Ими руководил отставной солдат, уроженец этих мест и бывший лакей сеньора, прибывший накануне из Берри, где он служил егерем. Он проезжал через столицу и был в курсе известных событий. Крестьяне повсеместно возвращали себе отобранные у них ружья, истребляли голубей, а где-то даже требовали отмены сеньориальных прав, как, например, в Ла-Клейете (Форе) и Бене