могли продавать продукты у себя в деревне – они обязательно должны были везти их в город и выставлять на продажу в определенном месте и в определенное время под пристальным взглядом покупателей. Жители деревень пользовались случаем, чтобы купить себе то, что они сами хотели. Так сельское население вступало в контакт с жителями городов и узнавало от них новости. Но порой оно также проникалось идеями, бродившими среди горожан. Если на рынке происходили беспорядки, крестьяне рассказывали о них в деревне, и их односельчан охватывал страх. Если в деревне не хватало продуктов, крестьяне приезжали в город покупать их на рынке, и тогда уже горожане начинали пугаться, видя наплыв этих голодных людей.

Во времена таких кризисов перевозка зерна, которая тогда могла осуществляться только по воде или, еще чаще, на повозках, постоянно привлекала внимание людей, и они останавливали или грабили эти обозы. Нищих становилось все больше, и вскоре они стали объединяться в бродячие банды. Однако самыми опасными были очереди, которые в больших городах постоянно собирались у дверей пекарен: ни одно другое скопление людей не превращалось так быстро в собрание бунтовщиков.

Во всех перечисленных нами выше случаях собрание людей не является добровольным. Люди шли на работу, на мессу, на рынок или к пекарю, чтобы заниматься своими делами, а не для совместных собраний. Однако им было прекрасно известно, что другие люди, такие же, как они, будут делать то же самое и что они окажутся в толпе. Они не только принимали это, но и радовались этой возможности и в большинстве случаев сильно бы огорчились, если бы оказались в изоляции. Собрание казалось им развлечением и удовольствием, которое не являлось их основной целью, но если бы их его лишили, то они восприняли бы это очень болезненно. Это одна из причин, по которой крестьяне так дорожили мессой. Это также одна из причин, по которой они продолжали ездить на рынок, даже когда им в 1774 и 1787 годах разрешали продавать свои товары дома. Такая привычка еще долго сохранялась в XIX веке для зерна и осталась для всяких съестных мелочей. Для Артура Юнга это был бы еще один повод для насмешек – как в 1788 году над крестьянином, тратившим свое время на поездку, чтобы продать овощи и яйца, цена которых не оправдывала потерянного времени. Но Юнг игнорировал удовольствие, которое крестьянин получал от этой поездки.

Так мы подходим к рассмотрению собственно развлекательных собраний. В городах они проходили ежедневно или, по крайней мере, по воскресеньям, в отдельных местах, которые служили негласными пунктами встреч. Известно, какую роль в Париже играл в этом отношении Пале-Рояль. Собрание такого рода, как уже говорилось выше, стало отправной точкой для революционных событий 12 июля 1789 года. Эту же функцию в деревнях (хотя, разумеется, гораздо реже) выполняли местные религиозные праздники или так называемые народные гуляния. Таких праздников всегда опасались. Принято считать, что один из таких праздников в Кре́ше подтолкнул к крестьянским волнениям в Божоле, к северу от Лиона, в июле 1789 года. С этими собраниями, по всей видимости, мы делаем еще один шаг вперед в рамках нашего исследования: на прогулку или праздник отправлялись, конечно, чтобы посмотреть на прилавки или послушать балаганных артистов, а не для того, чтобы просто сбиться в кучу. Однако, наряду с другими радостными ожиданиями, удовольствие посмотреть на других людей тоже имело немалое значение, и все прочие радости были бы омрачены или даже исчезли бы в случае одиночества.

Наконец, после созыва и собрания Генеральных штатов стоит упомянуть еще одну форму собраний. В первую очередь речь идет об избирательных собраниях приходов для выборов делегатов и написания наказов с жалобами, затем – о спонтанных скоплениях в городах людей, ожидавших почту и слушавших зачитывание писем от депутатов или частной переписки. Эти собрания оказали огромное влияние на развитие коллективного сознания. На избирательных собраниях представители третьего сословия собирали воедино все свои жалобы, высказываемые ими индивидуально, что особенно способствовало уравниванию в правах, о котором мы еще поговорим, и в то же время усиливало горечь и раздражение. Организованные в июле 1789 года собрания для обмена новостями – как это было, например, в Ренне – неоднократно превращались в революционные группировки, готовые к решительным действиям. Здесь мы почти приближаемся к понятию добровольного собрания: жители были созваны на избирательные собрания королем, но они шли туда явно по своей воле и с намерением действовать сообща; они приходили узнать новости самостоятельно, однако к тому моменту уже сформировалось революционное коллективное сознание и живой интерес к получению информации был связан с возможностью последующих действий.

Мы подходим еще ближе к революционному собранию с провинциальными собраниями, созванными во многих городах в конце июня и в июле 1789 года для составления и подписания обращений к королю и к Национальному собранию в связи с событиями в Париже и Версале. Разумеется, такой акт оставался в принципе законным и даже достойным уважения, хотя ему не всегда соответствовали используемые в обращениях слова. Впрочем, эти обращения, обычно согласованные с депутатами, уже были своего рода переходом от слов к делу.

Если приведенные выше объяснения, как мы надеемся, позволяют понять, каким образом многие из этих скоплений могли внезапно превратиться в собрания, то правда и то, что этот феномен становится гораздо понятнее благодаря соображениям другого плана, к которым мы сейчас переходим.

Описывая выше простое скопление людей, или обычную толпу, мы сделали оговорку, касающуюся отсутствия коллективного сознания, которое можно было бы считать одной из ее характеристик. На самом деле мы считаем, что это только кажущееся отсутствие. Любое скопление людей формируется внутри общества. Правда и то, что для присоединения к этому скоплению индивиду необходимо временно выйти из своей обычной социальной группы, но все же он не может полностью избавиться от коллективного сознания этой группы; связанные с ней идеи и чувства просто отходят на задний план его психики, причем степень вытеснения зависит от более или менее однородного состояния этого скопления. Так, выходящие с завода рабочие освобождаются от воздействия экономической структуры предприятия, на котором они работают, но их коллективное классовое сознание сохраняется гораздо лучше. В описанных нами сельских скоплениях нет никаких оснований для того, чтобы крестьяне полностью упускали из виду интересы и проблемы своей деревенской общины. Более того, эти люди также принадлежали к коллективному сознанию групп, не имевших явных институциональных форм – например, могли быть потребителями и тем самым противостоять производителям и спекулянтам. В этом случае скопление не ослабляло, а, напротив, усиливало это сознание, как происходило на рынках или в очередях за хлебом. Можно даже утверждать, что внутри скопления индивид, освобождаясь от давления малых социальных групп, с которыми он