Мы оба помолчали. На улице, где-то подальше, вновь захлопали выстрелы.

— А вас… Заразили?

— Да.

Поскольку доктор не продолжал, то я снова спросил.

— Но разве можно заразить выборочно определенного человека?

— Можно. — неохотно ответил он. — Есть препарат, повышающий восприимчивость к первичной, «агрессивной» мутации. И есть определенное фокусное расстояние установки, в нем излучение сильнее, чем везде.

— Но вы можете говорить, а большинство зараженных не могут…

— На самом деле способность говорить теряют только процентов шестьдесят зараженных. Остальные ей просто не пользуются. Она им не нужна.

— И… как это? Что с вами происходит?

Я подумал, что он не ответит, но он заговорил после паузы.

— Ярость. Злость, которую ты не можешь контролировать. В камере помогают препятствия. — он провел рукой по решетке. — Если решетки убрать, я на вас накинусь, наверное. Не смогу удержать себя в руках. Еще приглушаются чувства. Пропадают, с каждым днем их остается всё меньше. Все становится неинтересно, не важно. Кроме ярости. Мне даже сейчас сложно говорить с вами — неинтересно. Приходится сильно заставлять себя.

— И что будет в итоге?

— Думаю, через несколько дней я окончательно потеряю способность контролировать свои мысли, потеряю интерес к обычным вещам. Мне и так повезло, что он остался пока. Чтобы интерес к жизни задержался так долго, так бывает всего в семи процентах случаев. Так что мы оба везучие.

— Установку можно взорвать?

— Можно. — пожал плечами он. — Это на самом деле хрупкое оборудование. Защитный кожух снаружи крепок, а внутри все хрупкое.

— Зачем они запускают установку каждый день в одно и то же время? — я не знаю, зачем я спрашивал, но любопытство во мне жило.

— Не знаю. — Доктор сел на пол. — Мне все равно. Уже всем все равно.

— Постойте! — отчего-то заторопился я. — Есть ли лекарство? Вы продвинулись в его создании?

— Нет никакого лекарства. Нет, и не будет.

— А Санни вот уверен, что будет.

— Санни? — Марк поднял голову, и постарался улыбнуться. — Все зовут его Шеф. Он просто отказывается принять правду. Отказывается понять, что он по факту уже ничем не управляет, и ничего уже не решает. И это не заражение, это у него в голове.

— Черт! — я в бессилии стукнул кулаком по бетонному полу. Злость во мне клокотала, затмевая боль. — Надо все прекратить! Но решетки мне не открыть без инструмента или ключа…

— У меня есть ключ. — равнодушно отозвался доктор, укладываясь на пол камеры.

Я застыл.

— У вас есть ключ от решеток? А можете мне его, пожалуйста, одолжить? — спросил я дрогнувшим голосом.

Я задал два глупейших вопроса. Ага, как же. У доктора есть ключ, но он им не воспользовался. Излучение его ломает, вот и все. И тут доктор сел, глядя на меня.

— Попробуйте вы. Мне все равно. Меня уже не спасти. Не хочу ничего. А вы — попробуйте. Хуже все равно не будет.

Он что-то достал из-за пояса брюк, и небрежно кинул в мою сторону. Я посмотрел на пол, по которому, позвякивая, проскользил ключик серебряного цвета, и застыл в сантиметрах от моей решетки. Доктор повернулся ко мне спиной, и лег на пол.

Я рванулся по полу к решетке, все еще не веря своим глазам. Протянул руку, благо квадраты в решетке это позволяли. Схватил ключ, и втянул руку с добычей к себе, в клетку. Предательски дрогнувшей рукой вставил ключ в скважину снаружи, повернул. Замок легко щелкнул, и решетка отворилась. Я быстро прикрыл ее, помня о зараженном, зашедшем к нам в гости.

Так. Я свободен. Надежда нахлынула на меня волной, и расплескалась о мою простреленную ногу. Так, что там сказал врач? Что я скоро смогу бегать? Вторая мутация сильнее первой… Да уж, это я и сам почувствовал, если честно. Раны на мне заживают уже не как на собаке, а намного быстрее. Ну что же, остается только попытаться встать…

Я оперся спиной о стену, и начал постепенно вставать, опираясь на здоровую ногу. Сразу закружилась голова. Где-то на улице опять начали стрелять, очередями, разрывая тишину нашей тюрьмы. Ничто так не подстегивает, как даже мизерная возможность жить в том момент, когда ты уже почти смирился со смертью. Я выпрямился у решетки, осторожно перенес вес тела совсем немного на больную ногу, и поразился — нога заныла, заболела, но совсем не так, как я себе представлял. Я встал на обе ноги. Да, больно. Но, судя по всему, я уже даже могу идти!

Я оглядел коридор, потом открыл свою дверь, и выглянул в сторону лестницы. Увидел только ступеньки, уходящие куда-то выше. Ладно, пора. Но прежде чем уйти, я подошел к решетке доктора Хайне. Не вплотную, помня что он говорил об агрессии.

— Спасибо, доктор. Я… кину ключ на пол, рядом с вами. Я думаю, что вам нужно отсюда выбираться. Никто не заслуживает такой смерти, в клетке.

Доктор ничего не сказал, даже не повернулся в мою сторону. Я постоял немного, потом кинул ключ в его камеру. На всякий случай в угол, подальше. Лежащий на полу, герр Хайне даже не пошевелился. Ну что же, мы все делаем свой выбор. Я зашагал по коридору, хромая, но с удовольствием ощущая, что нога меня слушается. И перед предпоследней камерой остановился. В ней, в самом углу, сидел Штефан.

— Штефан. — позвал его тихо я, холодея от мысли о том, что я только что закинул в клетку доктора ключ, который, скорее всего, подходит и к камере Штефана. — Штефан, ты меня слышишь?

Вместо ответа тот, кто раньше был Штефаном, рванул с места ко мне, при этом опершись на явно сломанную и окровавленную лодыжку, и чуть не упав. Если бы я стоял ближе к решетке, то он бы меня достал. Удар тела о решетку двери камеры заставил меня инстинктивно отшатнуться. Штефан ничего не говорил, как и почти все зараженные. Только тянулся ко мне руками, убивая меня взглядом. Я сбросил с себя оцепенение и ужас. В голове столкнулись две мысли: «я не могу его так оставить», и «у меня нет никакого оружия, чтобы прекратить его мучения». Мелькнула третья, немного трусливая мысль: просто уйти, может Санни и прав, и скоро будет