- Остаток покроет завод из прибыли запущенных цехов. График вывесим у проходной и в школьном флигеле. На каждом листе будут фамилии и даты. Если платеж задержан, Павел Громов заносит это в общий журнал.

Павел поднял левую руку, показывая, где его искать.

- И никаких устных обещаний мастера, - добавил он. - Нет записи - нет обещания.

- Это ты теперь начальник над деньгами? - спросил знакомый литейщик.

- Нет. Я тот, кто надоедает начальникам до записи.

Толпа засмеялась. Напряжение не исчезло, но стало переносимым.

Марья Савельева, та самая женщина с двумя детьми у проходной, поднялась на нижнюю ступень помоста.

- Нашу семью записали пятерых, - сказала она. - А мужу в лавке выдали муку на троих.

Казначей потянулся за объяснением, но Павел уже открыл журнал.

- Пятеро стоят. Номер расписки?

Марья достала смятый листок. Павел сверил цифру и передал Герману.

- Остаток выдадут сегодня, - сказал тот. - Ошибку лавки внесите отдельно.

- Мне к вам каждый раз на площадь ходить? - спросила Марья.

- Нет. Копия списка будет у лечебного фонда и у артельного старосты. Если цифры разные, платит завод, а разбираемся потом.

Марья кивнула без благодарности. Ей возвращали не подарок, а недоданное. Именно так новый порядок и должен был начинаться: с одной семьи, двух мешков и записи, которую нельзя потерять удобным молчанием.

Комиссия разрешила постепенную работу безопасных участков. Каждый месяц внешний инженер проверял ремонт, а врачебный совет получал копии всех актов о травмах. Подмененные балки должны были храниться до суда. Участие Алексея Корженевского в первых незаконных продажах включили в отчет, как и позднейшую схему Фрола и Бестужева.

Герман не снимал отцовскую подпись с публичной описи.

- Имя завода не очищается тем, что мы вырвем страницу, - сказал он. - Оно изменится только работой после нее.

Это не было обещанием, что никто больше не пострадает. Завод оставался заводом: горячим металлом, тяжелыми грузами, человеческими ошибками. Но теперь травму нельзя было спрятать в расходах, а врача - выгнать за неудобную запись.

После объявления Мелания дернула меня за рукав.

- Женские врачебные курсы принимают с какого возраста?

- Сначала нужно закончить гимназию.

- Это я знаю. А потом?

- Потом экзамены. Латынь, естественные науки, математика.

- Математика у меня есть. Латынь найму у Марфы Семеновны.

Герман наклонился к ней.

- Ты решила стать врачом после того, как тебя похитили из-за тетради?

- Нет. После того, как тетя запретила мне таскать воду и дала вести журнал. Врач может командовать взрослыми и писать правду в книгу.

- Неверное представление о профессии, - сказала я. - Большую часть времени взрослые не слушаются, а книги теряют.

- Тогда я буду делать копии.

В этом она была дочерью Кирилла.

Учительница подошла к Агате и напомнила, что занятия в столовой мешают сменам, а школьный флигель останется больницей до постройки нового корпуса. Агата посмотрела на семейный дом за липовой аллеей.

- Перенесем школу к нам, - сказала она. - В бальной зале поместятся два класса, библиотека станет учительской.

Герман поднял брови.

- Мать не разрешит трогать паркет.

- Тогда пусть придет и запретит сорока детям одновременно. Полы переживут.

- А гостиная? - спросила Мелания.

- Младший класс. Ты будешь помогать им с математикой, раз уже готова к курсам.

- Тогда лучше отдать гостиную старшим.

Они начали спорить о партах и чернильницах, будто дом уже наполнился учениками. Агата не спрашивала, можно ли считать это помощью. Просто открывала двери, которые прежде охраняла от меня.

Площадь постепенно пустела. Люди расходились к разрешенным цехам, домой, к спискам выплат. Герман задержался у чертежа новой больницы, приколотого к доске. Я подошла.

- Архитектор отметил хирургический корпус слишком близко к приемному, - сказала я. - Нужен отдельный подъезд для тяжелых больных и переход в стерилизационную.

- Есть другой участок за садом. Но дальше от котельной.

- Покажете?

- Сейчас?

- Пока светло.

Он протянул левую, здоровую руку неуверенно, оставляя мне возможность пройти рядом. Я сама взяла ее.

- Идемте, Герман, - сказала я. - Покажите, где мы построим хирургический корпус.

Эпилог

Эпилог

Красную ленту у входа в новую больницу перерезали носилки.

Рабочие не стали искать ножницы. Внесли пострадавшего прямо сквозь украшение, и шелковая полоса лопнула под деревянной ручкой. Губернаторский чиновник отступил к стене, оркестр перестал играть, а Герман снял праздничный цилиндр.

- Что случилось? - спросила я, уже идя рядом с носилками.

- Бревно сорвалось с телеги у столярного двора, - ответил Павел. - Ударило в живот и прижало к борту. Сознание не терял, но хуже ему на глазах.

Пострадавшего звали Макар, двадцать шесть лет. Лицо бледное, губы сухие, пульс частый и слабый. Он лежал, поджав колени, и пытался оттолкнуть мою руку от живота.

- Не давите, докторша.

- Я пока только касаюсь. Где больнее?

- Везде. Справа... нет, посередине.

Живот напрягался, на коже выше пояса темнел след от края телеги. Внешней раны почти не было. Именно такие повреждения любили притворяться терпимыми до момента, когда человек уже не мог спорить.

- В приемный покой. Ульяна, готовьте операционную. Родион приехал?

- Моет руки после дороги, - ответила она. - Обещал совместную операцию и получил ее раньше обеда.

- Согреть растворы. Данила измеряет пульс каждые пять минут. Макар, не пить.

- Утром не завтракал.

- Наконец полезная привычка.

Он попытался рассмеяться и застонал.

Новая больница приняла первого пациента раньше первого гостя. Полтора года мы спорили о каждом окне, сливе и дверном проеме. Теперь носилки прошли через широкий вход, не зацепив раму. В приемном покое было достаточно места, чтобы раздеть Макара, осмотреть и не толкаться локтями. Чистый коридор вел к операционной, использованное белье уходило через другую дверь. На стене висели два списка эвакуации, и ни один не зависел от памяти Ульяны.

- Кто разрешил ставить цветы у второго выхода? - спросила она, сдергивая белую скатерть со стола.

Чиновник с букетом попятился.

- Для торжественности.

- Торжественно унесите в учебную комнату. Здесь люди ходят.

Букет исчез.

Родион вошел в чистом халате. За полтора года у него прибавилось несколько седых волос и привычка привозить из губернии инструменты, на которые фонд не давал денег.

- Пульс? - спросил он.

- Частый, слабеет. Удар в живот, нарастает напряжение. Ждать нельзя.

- Согласен. Какая роскошная церемония.