- Герман.

- Да?

- Ответа сегодня не будет.

- Я знаю.

- А если ответ будет не тем, которого вы хотите?

- На следующий день у нас заседание лечебного фонда. Вы все равно заставите меня прийти с расчетом стоимости окон.

- К девяти.

- К десяти. После ночной смены вы должны спать.

- К половине десятого.

- Запишу как первую победу совета над председателем.

Глава 37. Не прежняя Варвара

Я прочитала три письма прежней Варвары и поняла, что не смогу ответить Герману, пока он не узнает, кому задает вопрос.

В первом письме она рассказывала из Цюриха, как студенток не пустили к операции и они слушали объяснения через дверь. Во втором сердилась, что Герман прислал слишком дорогую ткань на платье вместо нового микроскопа. В третьем, написанном после второй потерянной беременности, было всего две строки: «Не приезжай. Если увижу, как ты меня жалеешь, не вынесу».

Я знала эту гордость. Слишком хорошо. Но строки писала не я.

Герман пришел в комнату при флигеле после вечернего обхода. Лубок с его кисти сняли, заменив плотной шиной. Пальцы оставались скованными, Родион разрешил только осторожные движения. Я указала на стул напротив. Между нами стояла шкатулка с письмами.

- Агата вернула? - спросил он.

- Да. Вы читали их раньше?

- Те, что адресованы мне. Остальные нет.

- Я тоже не стану читать все.

- Почему?

- Они не мои.

Он сел. В окне отражались школьные парты, сложенные вдоль стены, и лампа. За дверью Ульяна спорила с больным, который хотел уйти домой до утренней температуры. Я попросила не прерывать нас, если нет срочного вызова. Она посмотрела на Германа, на письма и без обычной колкости закрыла дверь.

- Я должна рассказать вам кое-что до того, как решу, останусь или уеду, - сказала я.

- О Родионе?

- Обо мне.

- Это звучит опаснее.

- Так и есть.

Я приготовила начало заранее. Оно рассыпалось, когда пришлось произнести вслух.

- Меня зовут Александра Багрецова. Мне сорок девять лет. Я родилась не здесь и не в это время.

Герман ждал продолжения. Не улыбнулся, не перебил.

- В моем мире прошло больше века после вашего тысяча девятьсот второго года. Я руководила отделением экстренной травматологии в центре промышленной медицины. У нас были электрический свет в операционных, аппараты, которые показывали кости внутри тела, лекарства против заражения, готовая кровь для переливания.

- Вы говорите о сне?

- Нет.

- О воспоминаниях после удара?

- О жизни. Моей жизни.

Он коснулся крышки шкатулки здоровой рукой.

- Тогда где Варвара?

Вопрос пришел сразу к самому страшному месту.

- Не знаю.

- Вы не помните ее жизнь или утверждаете, что ее нет?

- Я помню свою. Последнее, что видела там, - больничную котельную после аварии. Загорелся операционный блок. Я вывела молодого врача и двух пациентов, потом вернулась перекрыть кислородную линию. Потолок обрушился. Я умерла или должна была умереть.

- А потом?

- Очнулась в служебной комнате лечебницы, когда взорвался прокатный цех. В теле Варвары. С ее лицом, руками, старыми шрамами. Без ее воспоминаний.

Герман встал и подошел к окну. Правую кисть держал неподвижно у груди, левой отодвинул занавеску. Во дворе работник нес ведро к прачечной. Обычное движение в обычном вечере, где подобных историй не бывает.

- Вы хотите, чтобы я поверил в переселение души?

- Я хочу, чтобы вы знали, что говорю. Верить по приказу не прошу.

- Можно считать, что после взрыва жена потеряла память и создала другую жизнь, чтобы выдержать обвинение.

- Можно.

- Или что вы лжете, потому что хотите отказаться от прошлого, но сохранить оправданное имя.

- Можно и так.

Он резко повернулся.

- Почему вы соглашаетесь?

- Потому что у меня нет доказательства, которое можно положить на стол рядом с книгой Кирилла. Я могу рассказать о способах лечения, которых здесь еще нет. Но умный человек мог прочитать редкую статью или придумать. Могу описать свой город, больницу, машины без лошадей. Вы их не видели и не проверите.

- Зачем тогда говорить?

- Потому что вы имеете право не любить меня по ошибке.

Слово прозвучало раньше, чем я решила его употребить. Герман опустил взгляд.

- Я еще не говорил о любви.

- Но мы оба знаем, к чему подошли. Если вы хотите вернуть прежнюю Варвару, ее нет во мне. Я не помню вашей свадьбы, не помню, как вы строили этот дом, не помню детей, которых она потеряла. Я не могу взять ее письма и сыграть продолжение.

- Вы знаете о детях.

- Из письма, которое прочитала сегодня. До этого не знала.

- Ни об одном?

- Ни об одном.

Он сел снова, но теперь не напротив. Выбрал стул у стены, дальше от шкатулки.

- Как мы познакомились?

- Не знаю.

- Где венчались?

- Не знаю.

- Варвара терпеть не могла чай с чем?

- Не знаю.

- С бергамотом, - сказал он. - Вы пьете его каждый день.

- В моем времени это обычный чай.

- У нее на левом предплечье шрам.

- От карболовой кислоты. Это мне рассказала Ульяна, когда я спросила.

- Она боялась лошадей после падения в детстве.

- Я не боялась. Поэтому вы удивились, когда я села в заводской локомотивный экипаж.

- Вы не называете мою мать тем именем, которое употребляла Варвара.

- Я не знаю этого имени.

Он задавал вопросы не для того, чтобы поймать. Проверял стыки, как проверял бы ферму: где новая конструкция не совпадает со старой, где объяснение выдерживает нагрузку. Я отвечала «не знаю» чаще, чем за все время расследования.

- Родион назвал вас Александрой в день приезда, - сказал Герман. - Вы поправили его при знакомстве?

- Я сама представилась по привычке и осеклась.

- Почему он молчал?

- Не захотел отнимать у меня имя, даже не понимая причины.

Эта фраза причинила Герману боль. Я увидела по тому, как он отвел глаза.

- А я отнимал, - сказал он.

- Вы видели лицо жены и считали ее виновной в смерти брата.

- Это объяснение. Не оправдание.

- Да.

Он спросил о моей работе. Я рассказала не о чудесах будущего, а о двенадцатичасовых сменах, отчетах, нехватке коек и родственниках, которые требовали невозможного. О молодых врачах, уверенных после первой удачной операции,