что их руки сильнее смерти. О том, как сама привыкла оставаться в отделении последней, потому что полезность была самым понятным способом не идти домой.

- У вас была семья? - спросил Герман.

- Муж умер давно. Детей не было. Мы откладывали, пока работа не стала удобным ответом. Потом отвечать было поздно.

- Вы любили его?

- Да. И не всегда хорошо умела жить рядом. Это тоже правда.

- Значит, там у вас была могила.

- Наверное. Тела могли не достать из-под перекрытия. Я не знаю.

Он провел левой ладонью по лицу.

- Вы говорите о собственной смерти так, словно читаете историю болезни.

- Иначе трудно договорить.

- А страшно вам когда-нибудь бывает?

- Постоянно. Я просто умею работать, пока страшно.

За дверью больной снова потребовал сапоги. Ульяна ответила, что выдаст их вместе с температурой тридцать шесть и шесть. Герман прислушался к спору.

- В день взрыва я подумал, что Варвара изменила голос, - сказал он. - Не тембр. Вы стали давать короткие команды и ждать ответа. Она, когда боялась, говорила быстрее и тише. А потом вы посмотрели на мою руку так, будто не знали, что я левша в драке и правша в работе.

- Я не знала ничего о вас.

- Но ненавидели очень уверенно.

- Вы заперли меня и собирались отправить в тюрьму. Для неприязни хватило текущих обстоятельств.

Он неожиданно рассмеялся. Коротко и невесело.

- Это похоже на вас.

- На меня или на Варвару?

Смех исчез.

- Вот этого я не понимаю.

Он взял верхнее письмо, не развязывая ленту.

- Если вы пришли в момент взрыва, она могла умереть тогда. Не телом. Здесь.

- Могла.

- И я не заметил. Продолжал обвинять, требовал признания, пытался найти в вас женщину, с которой прожил семь лет.

- Вы не могли знать.

- Я знал, что она изменилась. Решил, будто это новый способ сопротивляться.

- Даже если бы вы поверили в первый день, что сделали бы? Позвали священника? Врача? Охрану?

- Вероятно, всех троих.

- Вот поэтому я молчала.

Он положил письмо обратно. Потом спросил:

- Вы знаете, как она умерла?

- Нет. Может быть, взрыв убил ее сознание, а мое оказалось в освободившемся теле. Может быть, она ушла раньше, после Кирилла, и я просто заняла место. Я не выбирала это.

- Я не обвиняю вас.

- Пока не обвиняете. Потом можете.

- Нет.

Он произнес твердо, и я не стала спорить.

- Последние месяцы я хотел, чтобы Варвара призналась, - продолжил Герман. - Думал, тогда смогу ненавидеть без сомнений. Если ее больше нет, она умерла, зная, что я поверил Фролу. Мы не успели поговорить о Кирилле. О детях. Ни о чем.

Голос сорвался на последнем слове. Он отвернулся к окну. Я не подходила. Это горе принадлежало не мне и не требовало моего прикосновения.

Герман плакал без звука. Не закрывал лицо, только стоял, упираясь левой рукой в подоконник. Я видела напряженную спину и не пыталась облегчить то, что должно было быть прожито. Прежняя Варвара заслуживала, чтобы ее оплакали отдельно, а не растворили в удобном чуде моего появления.

Через несколько минут он сел. Лицо стало старше.

- Я не знаю, как поверить в другой век, - сказал он.

- Не обязаны.

- Но потерей памяти нельзя объяснить все. Вы не просто забыли привычки. Вы помните другие. Ваши медицинские решения, слово «Александра», возраст, которого нет в этом лице. Даже то, как вы смотрите на Меланию: как взрослый человек, который давно привык отвечать за молодых, но никогда не был ей тетей.

- Это не доказательство.

- Нет. Это последовательность.

Он посмотрел прямо на меня.

- Я верю, что вы говорите правду настолько, насколько сами ее понимаете. Не могу объяснить, как это случилось. И пока не могу назвать вас Александрой без чувства, что предаю Варвару.

- Я понимаю.

- Не думаю, что понимаете. Я сам еще не понимаю.

- Тогда не решайте сегодня.

Я подвинула к нему шкатулку.

- Письма пусть хранятся у Мелании. Когда вы оба захотите читать, прочтете. Я могу уехать в губернию. Там меня знают как Варвару Корженевскую, но не ждут прежнюю жену.

- Вы уедете из-за этого разговора?

- Если останусь, то не из жалости к вам и не ради места Варвары. Если уеду, не в наказание. Мне тоже нужно решить.

Он кивнул.

- Сегодня я не попрошу вас остаться.

- Знаю.

- Но теперь причина другая. Я должен понять, кого прошу.

Герман забрал шкатулку и ушел. На пороге задержался, будто хотел назвать меня, но ни одно имя не подошло.

Ночью мне дважды приносили больных из запущенной ремонтной мастерской: одному стружка попала в глаз, второй рассек ладонь. Обычные травмы после необычной недели. Я промыла глаз, наложила швы правой рукой под наблюдением Родиона и уснула на час в кресле.

Утром Герман пришел после первой смены. На его пальто лежали капли дождя. Он положил на стол два железнодорожных билета.

Первый был выписан на мое имя до губернского города, без обратной даты. Второй - на его имя из губернии в Рудогорск через три дня. До города он должен был ехать с комиссией по служебному пропуску.

- Если выберете отделение Родиона, я помогу перевезти вещи и вернусь этим поездом, - сказал он. - Не останусь без приглашения.

- А если не выберу?

- Билеты пропадут. Завод переживал потери дороже.

- Зачем вам ехать со мной?

- Чтобы проводить жену, с которой должен проститься. И спросить Александру Багрецову, позволит ли она потом приехать в гости.

Я коснулась края первого билета.

- В каком качестве?

- Мужем по закону я уже являюсь. Но это дает мне слишком много прав на бумаге и ни одного в ваших решениях. Поэтому в качестве человека, который хочет познакомиться с вами заново. Если позволите - ухаживать. Если нет - работать в одном лечебном фонде и соблюдать расстояние.

- Вы подготовили речь.

- Половину забыл по дороге.

- Эта была оставшаяся?

- Нет. Оставшаяся звучала хуже.

Он не улыбался, но в голос вернулась жизнь.

- Мне нужен день, - сказала я.

- Берите.

Герман оставил оба билета на столе и вышел. Один давал мне дорогу прочь. Второй обещал, что вслед за мной не поедут без разрешения.

Глава 38.