Я также (по глупости) поддалась на уговоры слуг и детей отправиться в запряженной шестеркой лошадей карете по реке, которую ежедневно многие пересекают в санях; мы проследовали от Каменного ключа (the Stone Key)[62] к Английской линии, называемой Галерным двором (Galeriahoff) – весьма большое расстояние, но хотя [лед] казался крепким, как скала, походил на любую другую дорогу или улицу, только более ровную и гладкую, ощущение было неприятным, и я была рада и благодарна, что все закончилось безопасно, так как все говорят, что лед в этом году не хорош. С тех пор я слышала, что легкие санки, запряженные одной лошадью, проезжали по тому же пути, что и мы, и вдруг лед провалился, [образовав полынью] размером с большую комнату, и все враз исчезло [под водой]. Их всех, правда, подняли живыми, но для иных, которые сталкивались с подобным на реке этой зимой, все заканчивалось не столь благополучно, поэтому я сильно упрекаю себя за то, что пустилась на такое с детьми, хотя императрица вчера пересекла реку в санях.

Поскольку особенности по мере знакомства с ними забываются, я должна поспешить отметить те, что запомнились. Дамы делают поклон вместо реверанса, и многие перед императрицей совершают это весьма изящно, довольно низко, в восточном стиле. Когда они при каждой возможности целуют руку императрице, они вначале кланяются до земли, касаясь губами подола ее платья, а потом, поднимаясь, целуют ее руку, и Ее императорское величество в большинстве случаев, что я видела, звонко целует даму в щеку. Дамы целуются при каждой встрече, сначала целуют друг другу ручку и потом лицо, но церемония с их знакомыми мужчинами еще более необычная, так как те, поцеловав ручку или перчатку дамы, в ответ получают поцелуй в щеку, как я могла бы поцеловать дитя. Это повторяется по много раз каждый день. Мужчины, кажется, не в восторге (extasié) от такой благосклонности.

Что же касается поклонов дам, я должна признаться, что предпочитаю их нашему обычаю при подобных обстоятельствах. Правда, вначале я думала, когда дамы кланялись друг другу, – особенно теперь, когда в моде высокие прически, превышающие размер лица почти в два раза, – что при поклоне кажется, будто они кидают головы друг в друга, ибо делают они это с великой быстротой. Но теперь мне просто стыдно делать реверанс, как будто я делаю что-то нелепое и смешное.

Говорили, что сегодня [приписано: 9 января] должны были быть бал-маскарад, а сначала французская комедия, но все поменялось – была русская пьеса, а маскарада не было. Все зависит от пожелания императрицы, о котором узнают и которое выполняют всегда в самый последний момент; то же касается придворных дней, будет бал или нет. Обычно в придворные дни на галерее играет оркестр и концерт продолжается все время, а это, поскольку музыка хороша, для меня более приятное развлечение, нежели бесконечные менуэты, которые всю ночь танцуют на балу. Они танцуют их медленнее, чем мы, с большой легкостью, но я не могу не думать, что и дамы, и кавалеры танцуют посредственно. Однако контрдансы, которые совсем как наши, но с превосходным выбором мелодий, все они танцуют превосходно, с большой силой и ловкостью. На маскарадах они танцуют несколько контрдансов[63], которые называются «русский танец»; я видела, как их танцуют две женщины и один мужчина или только пара женщин, и в обоих случаях впечатление одно: тоска, они хлопают иногда в ладоши, как в отчаянии, и очень много жестикулируют в течение всего танца, поднимая руки вверх, а ногами делая несколько шагов невысоко над полом, но довольно утомительно. То, что называют «украинским шагом», очень напоминает шаг шотландского танца, только они очень красиво выбрасывают мысок каждой стопы поочередно – это весьма эффектно, но требует силы и ловкости[64].

Дворцовая галерея, где собирается двор и которая является также бальной залой, поразила меня своим великолепием. Она раззолочена, украшена зеркалами и бесчисленным количеством свечей, которые в канделябрах разной формы размещены на панелях. NB так, как в бальной зале в Almack’s[65].

В императрице – во всем, что она делает, в каждом ее взгляде и жесте – сочетаются величайшие непринужденность и достоинство, каких только можно пожелать от человека ее высокого положения. Это полностью соответствует тому, что ей подобает, включая высочайшую степень понимания, живость и проницательность в сочетании с приветливостью, доброжелательностью и материнской любовью к своим подданным. Этим она и внешне отличается; ее поведение с момента восшествия на престол является отражением этих ее качеств. Она ведет дела всей империи с ее министрами в личном кабинете (closet), начиная с ними день зимой в семь часов утра; ей читают и объясняют все, касающееся до дел гражданских и военных, внутриполитических и внешнеполитических, и она на все, что представляет какую-то важность, отдает свои приказания и отвечает письменно[66].

Она хорошо пишет, хорошо образованна, много читает и располагает широкими познаниями, говорит на русском, французском и немецком языках и пишет на них великолепно. В правление императрицы Елизаветы у нее было много времени усовершенствоваться в этих навыках, которые, как ей подсказывало ее превосходное чутье, ей следовало освоить. Меня уверял один вполне заслуживающий доверия [человек], бывший ее близким другом и компаньоном, а ныне в силу некоторых причин государственного характера таковым более не являющийся[67], что это не просто факт, но можно было бы и гораздо более сказать, и что она может беседовать с каждым механиком на его профессиональном языке, как будто была с детства обучена каждому из искусств, причем не поверхностно, а с настоящими суждениями и знаниями принципов дела; она и сама прекрасно может выполнять разные ремесленные работы. К примеру, Ее величество очень хороша в токарном деле. Я видела у мадам Румянцевой[68] табакерку, очень искусно сделанную императрицей из слоновой кости[69].

[Мария Андреевна Румянцева] Дама, следующая по рангу после Grand Gouvernante, но первая по расположению [императрицы] или, скорее, благодаря ее дочери графине Брюс[70]. Хотя она и ее мать, она держится с великой бодростью, совершенством и вкусом самой прекрасной придворной дамы, впрочем, почитается, что она сделает любое доброе дело, на которое у нее хватит сил, и никому не навредит. Она – дама весьма преклонных лет, от семидесяти до восьмидесяти.

NB Кроме того что она носит белое и красное, она всегда одевается ярко и весело: цветы, перья, бусы из разноцветных камней под жемчуг и бриллианты, искусственные и натуральные. Ее прическа состоит целиком из накладных волос, завитых французскими локонами. Можно вообразить, что она души не чает в розовом цвете, и на последнем маскараде она с головы до ног нарядилась в розовое платье, какое называют acapuchin, оно более всего здесь в моде[71], и только капюшон, розовый, как и все остальное, покрывал ее накладные волосы. Она была весьма красива и имела прекрасную фигуру, и остается по сей день все еще настолько миловидной, насколько этого можно ожидать; она эффектна и при дворе, и дома в своем negligé (утреннем наряде), который на самом деле домашним платьем не является, и она, действительно, хороша во французском cornette de nuit (ночном чепце) и очень изукрашенном jesuite[72], который прилегает близко к ее шее, с рукавами amadi[73] до запястья. Она выглядит молодо, как нечто (как говорит одна дама) заспиртованное натуралистом, остается в неизменном виде, и можно сказать, что она хороша, как восковая фигура, очень