и на обеденных стульях есть номера, компания вытягивает по жребию билеты с номерами, согласно которым они должны занять места в обоих случаях. Это общая практика для придворных развлечений и для каждого публичного собрания; на балах дамы таким образом выбирают и своих партнеров в отличие от того, как это бывает у нас, и мне это кажется предпочтительным.

Я должна отметить, что дамы носят перчатки исключительно редко, визиты они наносят без них, руки в муфте, с которой они часто не расстаются даже при дворе. Перчатки больше носят вне дворца; часто они танцуют без перчаток, мужчины же танцуют в перчатках.

Дамы в тот момент, как вышли из салазок (salasque), стали проверять, не обморозили ли свои лица, несмотря на все многочисленные предосторожности, как то капоты, платки и прочее. Одна из красавиц очень боялась за свои ресницы, однако все было в порядке. Они передавали из рук в руки румяна, как общую табакерку, и все щеки освежил новый ярко-красный цвет; все, что было в беспорядке, было исправлено за короткое время, в течение которого они подпрыгивали и играли, как дети, находясь в очень хорошем настроении. Перед обедом некоторые, действительно, играли в карты, но большинство порицало это. Все ели и пили от души, и то, что они предупредили заведение только прошлой ночью, извиняло некоторый недостаток деликатесов, однако все необходимое там было. После кофе послали за музыкантами-скрипачами (fiddles), они приехали и начали играть, и почти вся компания весело танцевала около двух часов. Потом все расселись по своим экипажам и отправились, судя по всему, по домам. Мы благополучно добрались домой между шестью и семью и были рады провести остаток вечера с семьей (en famille)[99].

Отрывок из письма милорда [Каткарта] с описанием ужина в покоях во дворце, называемом Эрмитаж, 7 февраля 1769 года[100]

Нам была оказана честь, чего, как мне сказали, никогда до того не случалось, так сказать, De Foundation (с начала) таких вечеринок ни с одним иностранцем[101], ни с российскими людьми, кроме придворных: [мы были] приглашены отужинать и провести вечер с Е<е> и<мператорским> в<еличеством> в ее приватных покоях, которые только что завершили [строить][102]. Чтобы соблюсти этикет, нас пригласили не от ее имени[103]. Все было с большим достоинством, без церемоний и очень радостно. Когда мы вошли, Ее в<еличество> играла в карты и поначалу вовсе не отличала нас от своих придворных, которые были там. Она сказала, что предоставила свои покои на эту ночь и не считается, что она оказывает честь, она отвлеклась на тех, кто ожидал в другом месте, и добавила, что, когда увидела, что мы к ней не подошли, устроилась играть в карты с теми тремя-четырьмя персонами, кои случайно зашли; другие карточные столы были тотчас установлены и заполнились, и поскольку я не большой картежник, Ее в<еличество> соизволила потребовать, чтобы поставили стул около ее стула, и разрешила мне сидеть подле нее, пока она играла пару робберов в вист, не прерывая свой разговор о других предметах. После этого она показала нам картины в своих покоях и сами апартаменты, которые слишком романтичны (too romantic), чтобы их не описать.

Они примыкают ко дворцу, находятся на уровне больших покоев, где императрица живет и принимает, и расположены по меньшей мере в 50 футах от земли. Это четырехугольное здание; дворец образует одну его сторону, и от него идут две галереи – одна картинная и другая для статуй, частью античных и частью слепков с лучших античных. Четвертая сторона состоит из вестибюля и гостиной на одном конце, в середине – галерея, выходящая на Неву и освещаемая с этой стороны, но с противоположной стороны имеющая дверь в теплицу тех же размеров, покрытую достаточным количеством земли, чтобы выращивать апельсиновые деревья и несколько видов кустарников и цветов, которые во всю распустились. Она представляла собой, собственно, сад под крышей; очень высокая крыша позволяет сделать небольшую балюстраду с клетками, которые не видны, но в них находятся канарейки, соловьи и другие певчие птицы, которые начали петь, как только услышали наши голоса[104].

На другом конце располагаются столовая и приемная, и в середине четырехугольника – партер, сейчас покрытый снегом. Все благородных пропорций и хорошо освещено. Что касается ужина, то в начале десятого появились из-под пола два стола, накрытые на 6 персон каждый, с вином и водой, хлебом и прочим, но посредине пустые, и сразу, как были расставлены стулья, появилось таким же образом первое блюдо со свечами, а в нужное время [столы] опустились и потом таким же образом появились вторые блюда и десерт[105].

У каждого был шнурок, чтобы позвонить в колокольчик, и под тарелкой грифельная доска для передачи антиподам (antipodes) своих пожеланий, которые тотчас ими же исполнялись по звонку колокольчика. Тарелки опускались и вновь появлялись, как только были готовы. Императрица сидела на одном конце, граф Панин на другом; по правую руку от нее сидел Ваш покорный слуга и рядом с ним жена grand echamon [обер-шталмейстера Л. А.] Нарышкина[106], слева леди К<аткарт> и маршал Разумовский (в прошлом гетман)[107]. Граф [Г. Г.] Орлов номера за столом не получил, но он сел между графом Паниным и мадам Нарышкиной. За другим столом было больше, чем шесть кувертов, графиня Брюс сидела во главе и рядом с ней вице-канцлер[108], другой князь Голицын[109], гофмаршал (maréchal de la cour) и графы Захар Чернышев[110] и Владимир Орлов[111] с супругами, князь Барятинский[112] и господин Зиновьев, обер-комендант [Петропавловской] крепости[113]. Императрица держится с величайшим достоинством и имеет величайшую простоту в манерах, жизнерадостность и снисходительное внимание к своей компании. То, как она соизволила сделать нам милость по этому случаю, помимо исключительной приятности этого вечера, произвело большое впечатление как на ее двор, так и на находящихся здесь иностранных дипломатов.

Ил. 14. Гуляния в Санкт-Петербурге. Качели. Гравюра Степана Галактионова по рисунку С. М. Воробьева

[конец выписки из письма лорда Каткарта]

Я, кажется, забыла отметить в должном месте, что, когда мы увидели покои императрицы, драгоценности и прочее в ее опочивальне, я обратила внимание на маленький столик с единственной книгой на нем, на которую я бы с удовольствием взглянула, если бы это было уместно. Мне позднее сказали, что императрица называет этот столик своим «столом отдохновения» (table de repos) и что на нем всегда лежит какая-то книга, соответствующая этому эпитету; таким образом, я понимаю, что это книга для чтения, заслуживающего определений «приятное и полезное» (dulcis et utilis).

Я ничего не сказала об одном развлечении, весьма характерном для этой страны[114], – об их ледяных горках, по которым они скатываются вниз на огромной скорости, сидя в маленьких деревянных лотка́х, не дающих ногам касаться льда, но они удерживаются в них руками в кожаных перчатках, отороченных мехом и отличающихся тем, что [только] один палец [у них] отдельно. Такие [рукавицы] носят извозчики (isvocheiks) и все простонародье. Они ведут себя на спуске с такой ловкостью, как будто ничем и не управляют, а, держа руки наполовину за спиной, правят прямо и скользят по льду с немыслимой скоростью. Этот спуск очень крутой, а [горка] высотой с трехэтажный дом; потом идет длинный путь по ровной поверхности, и они так рассчитывают, чтобы можно было докатиться до второй ледяной горки, находящейся напротив первой. Поднявшись на