второго класса просторны, значительно больше, чем наши дома первого класса, но это только по длине первого этажа, так как эти второклассные дома имеют не более двух этажей, что обычно для здешних построек. Такими были раньше все дома. Есть и очень хорошие, и очень большие деревянные дома, в которых живет часть дворян. Они очень теплые.

Apropos что касается тепла. Смена двух сезонов здесь свершается внезапно. Мы сразу перешли в подобие лета, и, если это тепло продержится хоть несколько дней, я думаю, деревья да и вообще все растения быстро распустятся согласно их естеству. Деревьев, кроме елей, так мало, что я не знаю, где на них посмотреть, будем глядеть в оба во время прогулок. На улицах среди простых людей я вижу проявления любезности, необычной для этого сословия, а также весьма примечательные знаки величайшего добродушия и добронравия друг к другу.

11 апреля [1769 года]. Вчера утром произошла странная и удивительная перемена: мягкий дождливый день, не холодно, мы все были вне дома – кто-то прогуливался пешком, кто-то ездил с ветерком в экипаже или верхом, но я заметила, что небо необычно сильно затянули облака, после полудня пришли холодный ветер и град, затем снег становился все гуще и гуще, холодный ветер стал морозным, и продолжался сильный густой снегопад, как зимой. Снег лег толстым слоем на землю и на дома, а также были гром и молния.

12 [апреля 1769 года], воскресенье. Продолжительный густой снегопад, не прекращавшийся с полудня пятницы; никто без особой нужды не мог и подумать выйти на улицу. На земле во многих местах 4 фута снега, и такое обычно в этой стране: снег падает, как весьма густые пыль или песок.

Лед из Ладожского озера также заполнил реку и при морозном воздухе во многих местах сковал ее.

Понедельник 13‑е, все еще снег и мороз, более ничего не видно.

14‑е, больше снега и холодный ветер, мороз, река набита льдом, эта вторая зима очень утомительна.

15‑го еще больше снега и ночью очень сильный мороз, но время от времени появляются проблески очень жаркого солнца, и снег начинает быстро таять.

15‑го у меня была возможность наблюдать реку из дома, где мы обедали, на набережной, которая называется Le quai noble[145], чтобы отличить ее от Галерного двора, где живут купцы[146]. И река, возвращая к старым мыслям, которые приходили мне на ум в нашем доме в Гринвиче, наводила на новые размышления, вызванные сходством и еще большим несходством двух рек – Темзы и Невы.

Эта набережная – почти такой же ширины, как набережная [Темзы] от Собачьего острова[147] до террасы в Гринвиче перед Госпиталем. Вид [Петропавловской] крепости и других зданий на берегах создает очень привлекательную картину. Судоходство, непрерывно снующие лодки под парусом и без, пристающие к разным лестницам, открывают весьма прекрасную перспективу, но более всего [поражает] сама река. Она очень велика, всегда полноводна, без приливов, и не менее пленительна в моменты, когда положено быть отливу; полноводна, но без избытка; она в движении благодаря течению, настолько сильному, чтобы придавать ей всю возможную прелесть от этого движения; на ней нет ни отмелей, ни грязи, но у нее непревзойденные яркость и блеск. В плохую погоду, говорят, она покрывается рябью и волнами, как море, но я ее видела только отражающей ясное безоблачное небо или прекрасные закаты с великолепными оттенками, которые в основном эти моменты сопровождают. Эта река, как озеро, поражала меня каким-то своим величием, мягкостью, неподвижностью, задумчивостью, навевая мысли о великом и прекрасном Создателе; я могла бы долго предаваться нахлынувшим чередой счастливым размышлениям такого рода, если бы их не прервало наше общество и обязанности перед ним, но то были столь восхитительные мысли, крепко засевшие в мою голову и легко в ней воскресающие, что я не могу оставить их, не добавив других приносящих мне радость впечатлений: много вечерних звезд, которые появляются сразу после заката, усиливают и украшают описанное выше обрамление реки. Был милый день, мы в небольшом обществе иностранцев (не русских), и не было формальностей, придуманных более для того, чтобы обязывать нас самих, но обязывающих в то же время тех, кто принимает нас. Мы, конечно, сильно ошибались бы, если бы не видели и положительных сторон, проистекающих из нашего положения [дипломатов посольского уровня].

16‑е. В последнее время город заметно впал в богобоязненность, объединяющую не только последователей Греческой церкви, но и христиан всех здешних деноминаций. Я должна признаться, что подобное сильно отличается от того, что можно увидеть в Англии в это время года.

Страстная пятница 17 апреля. Я выкроила немного досуга после церкви, чтобы переписать письмо милорда [Каткарта], в котором содержится отчет о произошедшем после того, как «Твид» сел на скалу в Финском заливе 13 августа 1768 года; это письмо должно благоговейно храниться в нашей семье[148].

Лорду Уэймуту, одному из основных государственных секретарей Его королевского величества и прочее. С борта корабля военно-морского флота Его величества «Твид», Кронштадтская гавань, 3 (14) августа 1768 года

Копия лорда Каткарта

Милорд, в моей последней депеше из Эльсинора от 8 по н. с. [августа 1768 года] я имел честь сообщить Вашему сиятельству о своем намерении направиться прямо сюда [в Кронштадт]. Мы должны были той ночью бросить якорь в двух милях от Копенгагена и отплыть с рассветом при попутном ветре 9 [августа].

Я теперь должен поздравить Ваше сиятельство с благополучным прибытием корабля Его величества сегодня в два часа пополудни в гавань Кронштадта со всей командой и пассажирами, находящимися в добром здравии, после почти чудесного избавления от величайшей опасности потерпеть кружение на скале к югу от необитаемых островов, называемых Пелтон Скерс[149] у берегов Нейланда[150], где «Твид» стоял вчера на скале с половины второго ночи до половины десятого утра. Как только я понял, что корабль наскочил на скалу и застрял, я поспешил на палубу и увидел носовую часть (которая имеет осадку 19 футов) на скале не более чем на 4–5 футов под водой, тогда как корма все еще была на плаву.

Капитан Коллингвуд спустил свои шлюпки проверить глубину вокруг корабля, первая партия в шлюпке наткнулась на остатки потерпевшего такое же крушение судна очень близко от нас, и это не вселяло добрых надежд.

Сообщили, что единственная возможность спасти корабль – это попробовать бросить с кормы якорь, чтобы подтянуть корабль назад от скалы по той же траектории, что он шел к скале.

Утро было на удивление спокойным и море тихим, не было видно, чтобы днище корабля как-то пострадало после первого удара, и большие надежды возлагались на этот способ [спасения]. Стоп-анкер положили в шлюпку и отвезли в нужном направлении к глубокой воде, где и бросили за борт, и все матросы ухватились за кабестан и вращали с большим рвением, но вскоре после того как канат натянулся, один рог якоря обломился, и якорь вышел из воды. Тогда его подняли и опять отвезли на то же место, где он другим рогом закрепился. Якорный канат натянули, чтобы не позволить кораблю надвигаться дальше на скалу, но не более того, дабы и другой рог не сломался. Затем капитан приказал соорудить плот, чтобы отвезти становой якорь, который был слишком тяжелым для его шлюпок; его тоже поместили на глубину в том же направлении. Тем временем он приказал его бочки, боеприпасы и десять пушек выбросить