во всем этом очень примитивное, но вовсе не неприятное. В то же время я должна сказать, что, слушая так много обо всех этих обрядах и помпезных церемониях, я восхищалась евангельской простотой в практиках нашей церковной службы и с особенной почтительностью радовалась счастью быть членом самого чистого течения христианства, которое я знаю на земле.

Возвращаясь домой по одному из главных проспектов города, [мы наблюдали, что] он весь наводнен был простонародьем в праздничных одеждах; люди качались в деревянных механизмах, сооруженных по всей улице. Перед качелями – палатки, в которых они веселились. На escarpolettes (круглые качели) их головы идут кругом, да голова кружится только от вида деревянных конструкций, на которые подвешены кабинки, штук по шесть на каждом механизме, они поворачиваются на опорном валу, а в каждой кабинке сидят по одному, по два или по три человека.

Несколько человек тянут за веревку, и под действием механизма, которого я не знаю, как описать, они поворачиваются вокруг, но не переворачиваются вниз головой, и, кажется, они наслаждаются на них [круглых качелях] так же, как на ледяных горках, а для меня это выглядело значительно более занимательной картиной. Занятно выглядели важные мужчины с бородами и в высоких шапках, сидящие на открытых лавках или в закрытых кабинках (так как там были и те и другие, и было больше мужчин, чем женщин). Забавно было смотреть и на тех, кто качался на веревках, а другие на деревянных лошадках, подвешенных на веревках и сильно раскачивающихся, один человек скачет, а другой стоит позади на крупе лошади.

Женщины, которые ходят по улицам, все носят туфли (slippers)[162], и нужно обладать большим мастерством, чтобы они не сваливались, например, в нынешнюю оттепель, которая делает улицы едва проходимыми для карет. Что до тротуаров (trotoirs), то таковых, помимо одного-двух мест, трудно сыскать в Петербурге.

Этим утром нас осадила целая толпа русских извозчиков и мужичков (ichvochecks and muschecheks), их было 14 или 15, с крашеными яйцами в подарок и обычными русскими поздравлениями с праздником, за что они на всех получили от нас 10 рублей.

24 апреля [1769 года]. Почти вся эта неделя была потрачена и русскими, и иностранцами на разного рода церемонии, соответствующие праздничному времени: у первых (то есть русских) множество церковных обрядов помимо беготни с визитами и приветствиями. Что касается визитов, то нам выпало присутствовать на дне рождения императрицы 21‑го [апреля], в разное время многократно палили из пушек.

После церковной службы, так же как и по воскресеньям, иностранные министры целовали руку Ее величества. Около шести весь двор [приехал] в самых роскошных экипажах, некоторые из которых очень хороши, большая часть – вызывающе безвкусны, и немного довольно элегантных и с хорошими лошадьми.

Улицы ежедневно теперь и до конца недели наполнены гуляющими людьми разного сорта, качели с лошадками и вертящимися кабинками заполнены, круглые сутки их окружает немало зевак. Вначале я думала, что не смогу на них наглядеться, через два-три дня их вид уже вызывал дурноту – так много пьяных женщин и мужчин всех возрастов, кричаще ярко и по-дурацки одетых, после первого и мимолетного взгляда показались отвратительными. Для развлечения у большинства простых женщин их обувь (туфли) и шапки отделаны блестками, и их нижние юбки также отделаны золотом и серебром, когда они могут это себе позволить, в особенности на шубах и плащах разных фасонов отделка всех цветов, кроме черного, который используется исключительно редко. Что касается тех, кто держит траур, то их, должно быть, меньше, чем у нас, так как я едва могла увидеть дворянина, носящего траур. Хотя говорят, что они строго соблюдают траур, когда умирает близкий родственник, [но] я предполагаю, что их [умирает] очень мало и они живут до преклонного возраста.

NB Улицы заново мостят ежегодно, а некоторые места и чаще усилиями жителей каждого дома, но они делают это, как и любую другую работу, так небрежно, что результат недолговечен и в конце концов оказывается очень дорогим.

Я почти забыла о дне рождения [императрицы]. Возвращаюсь к нему. Двор собрался при свете дня и было светло почти все время, пока был бал[163], дамы были нехороши, у них есть придворное платье, но они надевают его как можно реже, любой повод может служить для них извинением, чтобы не надевать его[164]. Сама императрица была великолепно одета в персикового цвета de velour a la reine[165], богато отделанный светлым и с еще бо́льшим количеством драгоценностей, чем обычно, [она казалась] чрезвычайно милостивой, в добром здравии и расположении духа. Она играла в вист[166] в своей обычной компании и, как принято в ее день рождения, ужинала со всем своим двором[167], великий князь сидел от нее слева, британский посол – справа, сама она сидела там, где сидит супруга посла в отсутствие Ее величества. На этот раз она [леди Каткарт] была рядом с Grand gouverneur [Н. И. Паниным], который никогда не покидает своего места слева от великого князя. Ее величество была очень весела и много говорила, поднялась от ужина и удалилась около половины одиннадцатого, следующие полчаса заняло наше возвращение по своим домам. В воскресенье весь двор будет на спектакле, скорее всего, итальянской опере, и после этого, говорят, императрица должна отправиться за город.

Воскресной ночью завершаются праздники.

Мы были в опере. Присутствовали императрица и великий князь, и вся знать, все заполнено, костюмы и декорации все новые и чрезвычайно хороши[168]. Поскольку в России пышные наряды стоят значительно дороже, чем где бы то ни было, это, должно быть, составляет значительную часть ежегодных расходов императрицы, из которых оплачиваются все спектакли. Музыка наилучшая и исполнена лучше, чем я где-либо слышала. Все общество, однако, устало от продолжительности постановки и было довольно, когда она закончилась. Они не слишком любят долго заниматься одним делом, каким бы оно ни было, всегда должна быть перемена, иначе они все начинают возмущаться. Эта опера продолжалась три-четыре часа[169].

Я видела там вдовца [А. С. Строганова], мужа той дамы, о смерти которой я упоминала менее трех месяцев назад, дочери Grand gouvernante: он закончил траур и даже ее мать тоже некоторое время уже не носит траур. Я замечаю, что русские соблюдают траур без всякой строгости, они начинают траур почти как мы, но этапы траура сменяются так быстро, что вскоре они вновь оказываются в цветной одежде. Вся нация питает отвращение к черному и любит все сверкающее и яркое до чрезмерности.

1 мая 1769 года. Каждый год с наступлением этого дня существует обычай всей знати и прочим – короче, всему Петербургу – отправляться из города в место, называемое Катерингоф (между прочим, наше любимое место для прогулок) примерно в пяти верстах от города, там хвойный лес, подступающий к Неве, река очень широко разливается, и открывается вид на берег Финляндии[170]. Русские считают, что в этот день начинается весна (пока листьев нет) и отправляются праздновать в своих лучших экипажах, наряженные, как ко двору, так как туда приезжают и гуляют императрица и великий князь, и вчера в павильоне у императрицы был прием. Она прибыла в город из Царского Села, что в 24 верстах, по весьма приятному поводу: отправиться в Казанскую церковь в этой столице, чтобы вместе со своим двором присутствовать на молебне (Te Deum) в честь победы, одержанной над турками при Хотине[171].

Ее величество отобедала с великим князем, прибыла в Катерингоф, присутствовала на приеме, выглядела чрезвычайно довольной новостями о победе,