его застрекотала машинка. Он начал с висков и затылка, ведя её снизу вверх короткими, выверенными движениями, и состриженные волосы посыпались на пол. Работал он быстро, но не суетясь, то и дело придирчиво оглядывая сделанное.

Я наблюдал за ним в зеркало, и невольно дивился. В моём прежнем веке цирюльник был фигурой презренной, чем-то средним между банщиком и коновалом. Брил он тупой бритвой, рвал зубы клещами, а также кровь пускал пиявками. Стричься к нему ходил лишь простой люд, господа держали своих парикмахеров. А тут целое заведение, чистота, зеркала во всю стену, диковинные машинки. И сам Марат настоящий художник своего дела.

— Что задумался? — спросил Марат.

— Да вот думаю, — отозвался я. — Ремесло у тебя тонкое. Чуть не там линию провёл, и человек уже на себя не похож. Как у меня с иглой.

— О, это ты в самую точку, — оживился он. — Многие думают, подумаешь, волосы постричь, велика наука. А тут глаз нужен. Я ж не просто стригу, я под лицо подгоняю. Вот у тебя скулы острые, лоб высокий, значит, и стрижка такая, чтоб это подчеркнуть, а не загубить.

Движения его были отточенные, без единого лишнего.

Покончив с волосами, Марат взялся за бороду. Сперва прошёлся по ней машинкой с насадкой, сняв лишнюю длину, а затем достал опасную бритву. Он развёл горячую пену, кистью нанёс её по краю бороды, на шею и скулы, очерчивая будущий контур.

— Замри, не дёргайся, — предупредил он, и лезвие коснулось кожи.

Я сидел недвижно. Бритва скользила уверенно, с лёгким шорохом снимая щетину и пену. Марат вёл её короткими движениями, натягивая кожу пальцами. Было в этом что-то успокаивающее, довериться чужому.

Напоследок он стёр остатки пены тёплым влажным полотенцем, сбрызнул меня чем-то пахучим, отчего кожу защипало, и развернул кресло к зеркалу.

— Готово, — объявил он.

Внешний вид Артёма действительно преобразился в лучшую сторону. Талантливо.

— Спасибо, — кивнул я, поднимаясь и стряхивая накидку. — Если ты, в свою очередь, надумаешь сделать татуировку — знаешь куда обращаться.

— Непременно, — хмыкнул Марат.

Я попрощался с ним и вернулся к себе в мастерскую.

* * *

Вечером я прибыл к особняку Аристарха Верещагина.

В этот раз возле его дома было довольно оживлённо. У ворот стояло множество дорогих автомобилей, а изнутри доносился негромкий гул голосов. Гостей собралось немало.

Аристарх встретил меня самолично, в той же самой гостиной.

— А, вот и наш герой, — произнёс он с улыбкой. — Господа, позвольте представить вам Артёма Краснова, молодого знатока живописи, о котором я вам рассказывал. Тот самый, что вызвался потягаться со мной в искусстве распознавания подлинников.

Гости обернулись на меня. Публика собралась солидная, пожилые мужчины в дорогих костюмах, дамы в годах с цепкими глазами. Коллекционеры да искусствоведы. Кто-то взглянул с любопытством, а кто-то и вовсе насмешливо.

— Молод больно для знатока, — обронила одна из дам.

— Поглядим, поглядим, — проворчал мужчина рядом с ней.

Я никак не отреагировал на эти высказывания. При дворе мне доводилось держаться и перед особами куда более важными и куда более ядовитыми на язык. Светская насмешка меня не пугала.

Аристарх подвёл меня к центру гостиной. Для меня уже было всё подготовлено. Там, на трёх мольбертах, под ярким светом стояли три картины. Все три изображали морскую стихию, бушующее море, корабль среди волн, свет луны на воде. И все три на первый взгляд казались написанными одной рукой, до того были схожи.

— Условие простое, — объявил Аристарх, обращаясь и ко мне, и к гостям. — Перед вами три полотна в манере одного прославленного мариниста. Но подлинник здесь лишь один. Две других картины подделки, пусть и весьма искусные, работы умелых копиистов. Ваша задача, Артём, указать настоящую картину. И, что важнее, доказать свой выбор. Не угадать, а обосновать. Время вам даётся полчаса. Если сможете это сделать — вы получите мою брошь. Если не сможете — тогда я заберу ваш монокль. Кстати, продемонстрируйте его.

Я достал из кармана монокль и показал всем гостям. Большинству было всё равно на наше пари, их волновало только то, смогу ли я выполнить задание Верещагина.

Гости притихли в ожидании, кто-то уже пересмеивался, предвкушая моё посрамление. Я же не торопясь подошёл к мольбертам.

Спешка тут была худшим из врагов. Я медленно переходил от полотна к полотну, всматриваясь в каждое так, как учил меня Верещагин. Изучал мазок, его направление и силу. Вглядывался в кракелюр, сеточку мелких трещин, которая покрывает старые холсты от времени. Рассматривал подпись, грунт, саму фактуру красочного слоя.

Гости ждали, в напряжённой тишине.

Я тщательно изучил все три картины… И не нашёл среди них подлинника. Все они были подделками, нарисованными не так давно.

— Время вышло, — наконец, объявил Верещагин. — Слушаю ваш ответ, Артём.

— Здесь нет подлинной картины, — громко ответил я. — Все три картины — это копии, подделки.

В гостиной повисла тишина. А Аристарх Верещагин криво усмехнулся.

— Это ложь, — заявил он. — Вы проиграли наше пари. Третья картина — это оригинал!

Зал взорвался аплодисментами, все явно были в восторге от моего провала. Но я-то хорошо понимал, что Верещагин ошибается. Здесь не было оригинальной картины.

И мне нужно было это доказать, иначе я рисковал утратить свой монокль.

Глава 23

Море, море, мир бездонный, Пенный шелест волн прибрежных

Гости в гостиной, включая самого Аристарха Верещагина, смотрели на меня с видимым превосходством. Ни у кого не возникло даже малейших сомнений, что Верещагин может быть не прав.

— Что ж, молодой человек, — произнёс Аристарх. — Вы изволили заявить, что подлинника здесь нет вовсе. Это было очень смело. Но смелость без знания — это обыкновенное бахвальство. Боюсь, вы проиграли.

Зал снова отозвался аплодисментами. Хлопали ему, Аристарху, за то, что осадил выскочку, посмевшего явиться в приличное общество со своими дерзкими речами. Хлопали моему провалу.

А я стоял спокойно. Я слишком хорошо знал ремесло, чтобы обмануться. Здесь действительно не было подлинной картины.

— Позвольте мне взять слово, — проговорил я негромко, но твёрдо. Гул в зале стих сам собой. — Я ведь не угадывал, господа. Угадывают гадалки да картёжники. Я анализировал. И коли меня объявили проигравшим, я прошу лишь об одном. Дайте мне показать каждому из вас, почему все три картины подделки.

Аристарх дёрнул бровью, но отказать при гостях не посмел, это выглядело бы трусостью.

Я подошёл к третьему полотну, марине с бурным морем и тонущим судном. Тому самому, который Аристарх и окрестил оригиналом.

— Посмотрите на мазок, — сказал я. — У истинного мариниста он живой и небрежный. Как и само