в самый неподходящий момент. Вооружившись иглой и катушкой белых ниток, она устроилась в неприметном уголке и принялась за работу, когда перед ней выросла темная фигура Николае.

– Отнеси в комнату гостя чай, –  велел он.

Ирен удивилась, что приказ поступил от личного помощника Грея, а не экономки миссис Блэк, но не подала виду, быстро собирая все необходимое на поднос. Оборотень дожидался ее с нетерпением.

– Идем, –  велел он и первым направился к лестнице.

Следуя за Николае, Ирен задумалась, что же могло понадобиться Аурелю, и если так, почему он не позвал ее вновь в ванную комнату, как они условились перед этим.

Оборотень распахнул перед ней двери и чуть ли не втолкнул внутрь, прорычав что-то на незнакомом языке через ее плечо. Двери с грохотом захлопнулись за спиной, Ирен поморщилась и шагнула к Аурелю.

– Ваш чай…

Реакция носферату оказалась совершенно неожиданной: округлив глаза от ужаса, он отшатнулся и, схватив массивное кресло, одним движением выставил перед собой.

– Немедленно уходите! –  прошипел он.

Ирен непонимающе нахмурилась.

– Граф, что происходит?

Аурель выставил вперед руку.

– Я не просил чай, –  сказал он. –  Я не звал вас сюда, вас привел этот пес. Вы слышали, что он сказал?

– Не слишком хорошо, кажется, это было похоже на «перанц»…

– Prânz, –  четко выговорил слово Аурель и скривил губы в жестокой усмешке. –  По-румынски это означает «обед».

Она почувствовала, как ее охватывает ужас. Прошло не менее четырех дней с последней трапезы носферату, и он, должно быть, очень голоден.

– Уходите, –  повторил граф. –  Я велю прислать другую горничную.

– Нет, –  сказала Ирен и сама удивилась этому. –  Если вы отошлете меня, это может вызвать подозрение. Ведь раньше вы не были так… избирательны. Меня могут выгнать, или, что намного хуже, мной могут заинтересоваться. –  Она решительно качнула головой. –  Я видела одну из тех девушек, с которыми вы… общались раньше. Скажите, Аурель, ведь это не превратит меня в носферату?

– Нет. –  Граф отошел в дальний угол и прислонился к стене. –  Питание, –  он жестоко выделил слово, –  и обращение –  разные вещи. Если бы каждый укус приводил к обращению, в наших краях за неделю не осталось бы ни одного человека.

Ирен видела, как лихорадочно блестят глаза Ауреля и в их золотисто-карей радужке то и дело проблескивают алые сполохи –  граф едва держался на грани. Она потянулась к пуговице у горла, и ее пальцы почти не дрожали.

Тогда Аурель приблизился к ней, осторожно, словно сдерживая себя из последних сил. Ирен отогнула край ткани, обнажая шею, и чуть склонила голову в сторону. Вдруг она почувствовала легкое головокружение, очертания предметов слегка исказились, в ушах сначала зашумело, а потом все звуки стихли. Последним усилием воли она нашла руку графа и сжала его пальцы.

– Профессор сказал, что девушки ничего не помнят. Вы применяете гипноз?

– Своего рода.

– Сейчас вы это делаете?

– Поверьте, это не те воспоминания, которые вы бы захотели сохранить, мисс Адлер.

– Нет. Я прошу вас. Я хочу помнить.

Головокружение прошло, контуры перед глазами вновь обрели привычную четкость.

– Я не причиню вам боли, –  сказал граф, наклонившись к ее уху, Ирен увидела, как удлинились клыки, и вцепилась в его жилетку.

Николае, проходя мимо, услышал женский крик, полный неподдельного ужаса, и широко осклабился.

Глава 7. Сила искусства

Дневники покойного Алана Кэмпбелла надолго заняли Ван Хельсинга. Не в силах оторваться от чтения, ученый вновь и вновь думал о великой несправедливости судьбы, так рано забравшей талантливого и дерзкого химика. Кто знает, какие тайны мироздания могли бы покориться его разуму?

Наукам были отведены отдельные тетради, в которых Алан Кэмпбелл скрупулезно описывал свои наблюдения и выводы –  сведения немалой ценности для коллег, но сейчас профессора целиком поглотил личный дневник, настоящее воплощение яркой и многогранной личности автора. На его страницах формулы чередовались с нотными значками, поскольку Кэмпбелл равно виртуозно владел языками и науки, и искусства, воспоминания о неких светских развлечениях соседствовали с философскими рассуждениями о человеческой натуре, становясь все печальнее по мере приближения к дате смерти.

Имя Дориана Грея упоминалось часто. Кэмпбелл описывал их совместные авантюры в той же манере, как и свои научные опыты, –  возможно, именно так он их и воспринимал: без особого смущения или этических переживаний, в стремлении открыть для себя нечто неизведанное. Дальше тон менялся: от увлеченности –  к разочарованию, от восхищения –  к отвращению. Не раскрывая прямо причин разрыва дружеских отношений, Алан Кэмпбелл винил себя в глупости и недальновидности. И еще было сожаление –  оно пропитывало последние страницы настолько сильно, что чтение вызывало почти физическую боль. Дважды Ван Хельсинг откладывал дневник, чтобы вернуться к нему позже, все тяжелее становилось наблюдать за падением таланта в пропасть, когда никто уже не смог бы его подхватить.

Дочитав последнюю страницу, профессор закрыл дневник, положил ладонь на его слегка потрепанный кожаный переплет со стершимся от времени вензелем «А. К.» и несколько минут просидел недвижно, мысленно прощаясь с коллегой.

«Благодарю вас, Алан Кэмпбелл, –  прошептал он наконец. –  Пусть Всевышний смилостивится над вашей душой».

Дневники вернулись в ящик письменного стола, Ван Хельсинг запер его и вышел из кабинета.

Правда, почти сразу же туда вернулся, и на этот раз не в одиночестве.

Профессор спускался по лестнице, Джонатан Харкер поднимался наверх, оба были погружены в свои мысли, иными словами, где-то между первым и вторым этажом они едва не столкнулись.

– Как я рад, что застал вас дома! –  радостно воскликнул адвокат после обмена приветствиями и взаимными извинениями. –  У меня для вас приготовлен интереснейший рассказ.

Потом в кабинет заглянул Игорь. Ему понадобилось менее секунды, чтобы оценить ситуацию –  горящий взгляд адвоката, заинтересованный вид Ван Хельсинга, –  и он кротко спросил, что будет угодно господам к чаю. Несмотря на появление в городе бывшего хозяина, Игорь не оставил дом на Вествик-гарденс и его обитателей, заявив, что должен лично наблюдать за шагами, предпринимаемыми для освобождения его подопечного, молодого графа. Далее он скрупулезно подсчитал свое предполагаемое жалованье в новой должности домоправителя и пояснил, что вычтет его из оплаты за услуги фирмы «Хельсинг и Харкер». Дракула с интересом спросил, во сколько же ныне оценивает свою работу его бывший слуга, и, получив ответ, одарил профессора взглядом с оттенком сочувствия.

Ван Хельсинг, впрочем, счел, что торг будет ниже его достоинства (Эрик так не считал, но его мнение не приняли во внимание).

К чести Игоря, благодаря его усилиям дом вплотную приблизился к идеалу, и Энни отправилась на праздники к родным, обогатив свои кулинарные знания