художников хороших уже нашёл. Но то дело будущего. Я к вам нынче по другой надобности… Не особо красивой, признаться, но вам как родне довериться могу.

Полозков посмотрел на меня с интересом.

— Ну, садись. Поведай, чем на этот раз судьба тебя обидела.

Скрывая некоторые подробности, особенно историю с церковным залогом, я рассказал всё как есть.

— М-да… — протянул Александр Владимирович, когда я закончил. — Вот уж действительно чужие грехи приходится расхлёбывать. Впрочем, не думаю, что эти люди решатся явиться к тебе в дом.

— Уже являлись, — невесело усмехнулся я.

Полозков нахмурился.

— Вот как? — Он немного подумал. — Хорошо. Есть у меня один знакомый человек в чинах — поговорю с ним. А покуда, для твоего спокойствия, дам тебе своего слугу. Он хоть и немолод уже, но человек надёжный и, если понадобится, за тебя постоять сумеет.

Дом на Никольской встретил нас подозрительной тишиной. Даже Моргун, обычно радовавшийся возвращению в стойло, вдруг заупрямился перед воротами, захрапел и мотнул башкой.

— Чует кого-то, — негромко сказал сидевший рядом со мной слуга Полозкова.

Звали его Федотом. На вид мужику лет пятьдесят, седина в бороде, ростом не богатырь, да к тому же заметно сутулый. Я сперва даже удивился, кого это Александр Владимирович мне в защитники определил. Однако взгляд у Федота оказался серьёзный, а держался он спокойно и уверенно. Да и вооружён был, как выяснилось позже.

Тимоха натянул вожжи, останавливая коня, и, нахмурившись, проворчал:

— Ворота почему-то открыты. Я сам закрывал, точно помню.

— Полина! — крикнул я из кабриолетки.

Никто не ответил.

Я соскочил на землю и уже хотел бежать во двор, но Федот поймал меня за рукав.

— Не спешите, барин. Коли чужой кто в доме, он вас, может статься, и дожидается. Осторожнее надобно.

Я понимал, что он прав, но медлить всё равно не хотел. Федот тем временем отпустил мой рукав, достал из-за пояса короткую дубинку, похожую на обрезанный черенок лопаты, и первым вошёл во двор.

Мы двинулись следом. Тимоха прихватил из кабриолетки топорик, который всегда возил на всякий случай, а я вынул свой деринджер. Маленький, зато заряженный и готовый к выстрелу. Калибр, конечно, невелик, но сейчас и такой лучше, чем ничего.

Стараясь ступать неслышно, мы осторожно поднялись на крыльцо, прошли по коридору и заглянули в гостиную.

Полина стояла у стены, прижав руки к груди. Перед ней, спиной ко мне, возвышался широкий мужик в сером кафтане.

— Где добро моё? — глухо вопрошал он. — Не заставляй меня сердиться, барыня.

— Нет его здесь!

— Сама говорила, что у братца спрятала.

Я вскинул свой пистолетик.

— Собачих!

Мужик обернулся.

Лицо у него оказалось самым обыкновенным. Не злодейское, не разбойничье, без шрама через всю рожу. Круглое, мясистое, даже почти добродушное. Только глаза холодные.

— А вот и братец, — ощерился он. — Сам пришёл.

— Руки подними! Хенде хох! — выпалил я первое, что пришло на ум.

Мужик посмотрел на пистолет, потом на меня и усмехнулся.

— Из него ещё попасть надобно, барин.

И с той же улыбкой на добродушном лице двинулся ко мне, чуть наклонив голову.

Я выстрелил. Что хорошо курок нажать только надо.

Хлопок оказался неожиданно громким для такой малявки. Попал или нет, понять не успел. Собачих взревел, бросился вперёд и ударом кулака выбил пистолет из моей руки. Мы оба рухнули на пол. Я тут же получил локтем в лицо, а секунду спустя под ребро вошло что-то острое.

Боли сначала не было. Только дышать вдруг стало трудно.

Собачих поднялся надо мной, сжимая нож. На рукаве его серого кафтана расплывалось тёмное пятно. Значит, я всё-таки попал.

— Убью, — сказал он без всякой злости.

И тут сзади Федот со всего маху приложил разбойника дубинкой по голове.

И чего я сам вперёд полез, как идиот? Надо было Федота пропустить.

Собачих пошатнулся, но не упал. Развернулся и полоснул ножом в сторону Федота. Тот успел отскочить, следующий выпад принял на дубинку, а потом шагнул ближе и врезал мужику по горлу.

Тимоха тоже не остался в стороне. Подскочил сбоку и обухом топорика саданул разбойника в висок.

Собачих мешком свалился рядом со мной.

— Лексеич! — заорал Тимоха. — Ты… ты чего лежишь⁈

Я хотел ответить, что отдыхаю. Но вместо слов из горла вышло лишь какое-то бульканье. Где-то рядом Полина кричала не переставая.

Федот опустился на колено, рванул на мне рубаху и прижал ладонь к боку.

— Жив. Лекаря надо!

— Я сбегаю! — Тимоха метнулся к двери.

— На лошади, дурень! — бросил ему вслед Федот.

— Сам знаю! — огрызнулся Тимоха, не оборачиваясь.

Смешно. Лежу в луже собственной крови, рядом, может, мёртвый Собачих, Полина воет, Федот пытается рассмотреть дыру у меня в боку, а я думаю о том, что Тимоха сейчас опять обидится на «дурня». От меня-то он к такому уже привык, а вот от посторонних, да ещё неблагородных, не терпит.

Потом потолок поплыл.

Глава 31

Эпилог

Очнулся я от противного писка. Не колокольчик, не сверчок и не Тимоха бренчит на гитаре. Что-то современное, электронное.

Открыл глаза.

Белый потолок, яркие лампы. Из руки торчит трубка. Рядом пищит какой-то аппарат.

Больница? Современная, причём. Та самая. Из будущего.

Я попробовал подняться, но тело не послушалось. Только пальцы шевельнулись.

— Очнулся! — раздался рядом мелодичный женский голос.

Ко мне наклонилась незнакомая женщина в белом халате.

— Герман Карлович? Вы меня слышите?

Какой ещё Герман? Алексей Алексеевич я… Стоп. Я кто вообще?

Женщина посветила мне фонариком в глаза, потом выбежала за врачом, вернулась и принялась что-то говорить про аварию и долгую операцию.

А я смотрел на собственные руки. На мои настоящие руки. Не дворянские, немолодые. Те самые, с которыми прожил всю прежнюю жизнь.

Только двигал ими не я. Я находился где-то рядом. Вернее, внутри. Смотрел его глазами и одновременно каким-то образом чувствовал мысли человека, лежащего на кровати.

Он не знал, что такое капельница. Не понимал, почему в комнате так светло без свечей. Пугался писка аппарата. Но больше всего он боялся, что попал в ад.

«Кто ты?» — мысленно спросил я.

И услышал ответ, хотя губы больного даже не шевельнулись.

«Алексей Алексеевич Голозадов. Дворянин Костромской губернии».

Вот оно как. Значит, он не умер. Я не украл его тело… Мы просто поменялись. И