и прекрасно. Жду вас к семи часам. Без парадной строгости, но в приличном платье. Студенческого мундира с вас сегодня никто не потребует.

— Слава богу, — вырвалось у Петра.

Шереметев услышал и улыбнулся ещё шире.

Карета укатила, а мой приятель ещё с полминуты стоял и смотрел ей вслед.

— Алексей, ты с ума сошёл? — наконец тихо произнёс он.

— В чём именно?

— Во всём! Я — к графу Шереметеву на приём? В этом сюртуке, скажи на милость? После книжной лавки? С двумя тетрадями под мышкой?

— Тетради оставишь у меня. Сюртук у тебя опрятный. А лицо честное — это иногда лучше хорошего фрака.

— Для богатых, может, и лучше, — буркнул Пётр. — У бедных честное лицо часто принимают за просьбу дать взаймы.

— Тогда не молчи. Говори про учение, про службу, про матушку. Только сразу не начинай со своих десяти дворов.

— Почему?

— Потому что в доме Шереметевых десять дворов могут держать для одной лишь псарни.

Медведев поморщился.

— Ладно. Ну что, пойдём отобедаем? У меня, знаешь, кухарка какая мастерица! — весело предложил я.

Фёкла, как я сразу заметил, Петра не впечатлила — слишком мелкая и худенькая. Зато стоило ей начать одно за другим выставлять на стол приготовленные к моему возвращению яства, как мой приятель заметно оживился. Некоторые из этих блюд здесь вообще никто прежде не пробовал!

Одна пицца чего стоила! Фёкла быстро освоила это, в общем-то, нехитрое итальянское лакомство: тесто раскатать потоньше, сверху соус из помидоров, сыр да всё, что под руку попадётся, — и в печь. Правда, в поисках помидоров и подходящего сыра пришлось обойти не одну московскую лавку.

Пытался я научить её готовить и суши, но свежего лосося или, скажем, тунца здесь днём с огнём не сыщешь. Да что там тунец — хотел я как-то купить обыкновенную сёмгу…

— Свежей сёмги летом изволите? — удивились мне в рыбных рядах. — Помилуйте, сударь, откуда ж ей взяться? Пока с Севера довезут, она трижды протухнуть успеет. Есть добрая солёная, есть копчёная. А коли непременно свежей рыбы желаете, так берите стерлядь — вон она в садках плавает.

Нет уж, увольте. Сырую речную рыбу я есть не рискну. Ни в этом веке, ни в будущем.

Сёмгу я всё-таки купил. Солёная оказалась — жуть. Но Фёкла вымочила её в молоке, чтобы лишнюю соль вытянуть, а после запекла с луком и сметаной. Так и солёность поубавилась, и дух у рыбы вышел богатый.

Но сегодня пицца!

— Необычные пироги, — признал Пётр, расправившись уже со вторым куском. — На расстегаи непохоже. Как, говоришь, называются?

Тут я растерялся. Итальянское название, необычное для русского уха, произносить не хотелось.

— Пока никак, — выкрутился я. — Заморский пирог.

К семи часам мы всё-таки явились к Шереметевым. Я заранее велел Тимохе не ехать с нами, и вообще не лезть в это дело, но он, разумеется, всё равно увязался. Объяснил просто:

— А кто тебя из графского дома вытаскивать будет, ежели ты там вусмерть напьёшься?

Логики никакой. Когда это меня приходилось вытаскивать? Разве что прежнего хозяина этого тела, когда душа в нём была другая.

Дом Шереметевых встретил нас светом в окнах и таким количеством лакеев, что мой бедный дом на Никольской в воображении сразу сжался до размеров сарая. У подъезда принимали экипажи, в сенях снимали верхнее платье, дальше тянулись комнаты, где пахло воском, духами, свежими цветами и большими деньгами. Последние, конечно, запаха не имеют, но здесь ими пропитано было всё.

Пётр шёл рядом со мной как на экзамен. Спина прямая, лицо серьёзное, в глазах тихая молитва: «Господи, только бы не наступить кому-нибудь на шлейф».

— Расслабься, — шепнул я ему. — Дыши глубже.

— Я и так дышу. Правда через раз, — так же тихо ответил он.

Нас ввели в гостиную. Народу действительно было не так уж много — если мерить графскими мерками. Человек сорок, может, пятьдесят. Но по моим — целая ярмарка в шёлке и парче. Дамы сидели и стояли группами, мужчины переговаривались у камина, молодёжь держалась ближе к окнам. В углу кто-то тихонько пробовал клавиши фортепиано.

Дмитрий Николаевич заметил нас почти сразу и подошёл.

— Рад, что вы пришли, господа. Пётр Андреевич, нынче вы держитесь куда увереннее, нежели давеча.

— Только кажется, Дмитрий Николаевич, — простодушно признался Пётр. — Сам я робею пуще прежнего. В первый раз довелось быть на таком приёме.

— Полноте, здесь все свои. Чай, не на государевом приёме. Позвольте лучше представить вас одной весьма любезной даме. Она согласилась принять на себя заботы хозяйки вечера.

— С радостью! — отвечаю я, разглядывая эту самую женщину, к которой мы идём.

Даме лет сорок, держится уверенно. Рядом девица лет шестнадцати, может, дочка.

— Моя родственница, Варвара Петровна Шереметева, — представил даму граф. — А это тот самый поэт, о котором нынче говорит вся Москва.

— Очень рада, — улыбнулась хозяйка. — Дмитрий уверяет, что вы сочиняете стихи, от которых старые военные вспоминают лихую молодость со слезами.

— Боюсь, Дмитрий Николаевич преувеличивает, — ответил я. — Старые военные и без меня всё помнят. Я только удачно попал в чувство.

— Скромность украшает молодого человека, коли она не притворна, — назидательно заметила Варвара Петровна.

Это был удар ниже пояса. Скромным я себя в тот момент совершенно не чувствовал, поскольку пялился на стоявшую рядом девицу. Вернее, на её декольте. Оно не сказать чтобы было неприличным по местной моде, но на фоне деревенских сарафанов выглядело весьма откровенно.

Девочка красивая, но уж очень юная. Моего нескромного взгляда, разумеется, не могли не заметить, и Варвара Петровна подтвердила мои догадки и заодно дала понять, что надзор за дочерью имеется:

— Моя дочь, Анна.

— А вы, Пётр Андреевич, тоже пишете? — спросила девушка.

— Нет, сударыня. Я больше читаю то, что велят, и боюсь того, что ещё велят купить.

Дмитрий Николаевич прыснул, но тут же сделал вид, что кашлянул.

— Неужели студенческие расходы уже успели вас устрашить? — удивилась Анна.

— Да, сударыня. Особенно мундир. Я ещё не успел послужить Отечеству, а уже должен быть одет так, будто оно мне задолжало.

Её мама, Варвара Петровна, рассмеялась и взгляд у неё заметно потеплел. Да и Анна смотрела на нас с симпатией.

— Дмитрий, ваши гости мне нравятся, — сказала Варвара