Я вынужден был признать, что мыслил помещик-миллионщик правильно. Даже слишком правильно, отчего расслабляться рядом с ним не следовало.

— Но предложу иное, — продолжил он. — За производством смотреть можете, тут согласен. А управление моими людьми оставьте мне. Не стану менять испытанных приказчиков на человека нового, пусть и учёного. Замечания делайте, пробы принимайте, но распоряжаться заводом будет мой человек. И не спорьте: опыта у меня поболе. Теперь о долях. Мне — половина…

Вот чёрт языкастый! Только что половину мне отдавал.

— … тебе, Лёша, треть, а остаток — вам, господин Урядов.

Евстигнею выходила шестая часть, то есть без малого семнадцать процентов. И вместе мы получали ровно половину. Доверять-то я Черепанову доверяю, только всех местных законов не знаю. Наверняка найдётся какая-нибудь хитрость для того, у кого контроль над делом и счётными книгами.

— Отчего так? — спросил я.

— Извольте взглянуть на расчёты, — Черепанов подвинул к нам бумаги. — Вот какие расходы предстоят. А вот соглашения с купеческими домами. Связи, судари мои, тоже капитал. Мало товар изготовить — надобно ещё знать, куда его пристроить. Вы этого не учли. Потому половина мне.

Подумав, я всё же сделал попытку дожать помещика. Да, не все его активы мы учли, но и у нас с Урядовым кое-что за душой имелось.

— Половина — много. Мне трети хватит, а Евстигнею оставьте две доли, как мы предлагали. И ещё учтите: одна такая лампа уже у государя, и граф Шереметев вчера сам спрашивал о «новом свете». У вас купеческие связи — не спорю, вещь нужная. Чем больше мест продажи, тем больше заработаем. Но и у меня, выходит, связи имеются. А в нашей империи сами знаете, какие связи порою важнее.

Я достал привилегию и бумагу из дворцовой канцелярии, после чего ткнул пальцем в нужное место.

— Мне дозволено представить новый товар ко Двору и, если его одобрят, поставлять для дворцовых надобностей.

— Однако… — протянул Черепанов и потянулся к бумагам. — Позволите?

— Мне хватит и того, что Валерий Алексеевич предложил, — некстати влез мой компаньон, чуть не запоров всю мою торговлю.

Я тихонько, но от души пнул друга под столом. Хозяин, к счастью, не заметил: вчитывался в бумагу. А Стёпа, дурак, только скривился.

— Что ж… ваша правда, — наконец признал Черепанов. — И сама привилегия денег стоит, и история, и связи. Я ведь сам только что о том толковал. Раз господину Урядову довольно шестой части, пусть так и будет. Вам же предложу тридцать пять частей из ста. Остальное — мне.

Быстро считаю в уме: тридцать пять процентов мне, шестнадцать и две трети Стёпе, Черепанову — сорок восемь и треть. У нас с Евстигнеем получается чуть больше половины на двоих — примерно пятьдесят два процента. Контрольный пакет, если по-современному, хоть и с мизерным перевесом.

— Согласен, — сказал я быстрее Стёпы.

— Через два года, коли дело станет крепко, доли можно будет пересмотреть, — добавил Черепанов. — Но завод, мастера и лавки как были моими, так моими и останутся.

— А привилегия останется нашей, — вставил Стёпа.

— Разумеется.

— И название «керосин» без нашего согласия вы никому отдельно не передаёте.

Черепанов кивнул.

— И качество принимает не только ваш приказчик, но и наш человек, — продолжил ставить условия Евстигней.

Хозяин почесал бороду.

— Ваш человек — это вы?

— Пока я.

— Добро. Но счёт ведут мои люди, — твёрдо сказал Черепанов. — Вы же вправе проверять книги когда пожелаете. Раз в месяц — счёт доходам и расходам, раз в полгода — общий итог. Прибыль выдаём серебром либо ассигнациями по установленному на день расчёта курсу.

— По рукам, — хором согласились мы с Урядовым.

Дальше пошли скучные, но необходимые разговоры. Решили сырьё сперва брать малыми партиями, не гнаться сразу за тысячами вёдер. Для опытной продажи изготовить двести ламп: сто простых, пятьдесят получше, двадцать пять богатых и ещё двадцать пять таких, чтобы хоть императрице показывай.

Масло отпускать в жестяных сосудах и стеклянных бутылях, а на каждой таре непременно клеить бумажный ярлык: «Керосин. Очищенное осветительное масло нового состава. Для ламп особого устройства».

— «Нового состава» не надо, — сказал я.

— Отчего? — удивился Валерий Алексеевич.

— Начнут спрашивать состав. Лучше так: «Очищенное осветительное масло для ламп нового устройства». Туманно, солидно, и никто не поймёт, где именно спрятан секрет.

— А ниже: «Горит без копоти при верном употреблении», — предложил Стёпа.

— Вот это хорошо, — одобрил Черепанов. — Одно лишь «без копоти» писать боязно.

— Не боязно, а продающе, — возразил я. — Но мелко приписать всё же стоит: «При исправном фитиле, стекле и надлежащей очистке горелки».

— Ты точно помещик? — рассмеялся Черепанов. — Деловая жилка у тебя куда крепче дворянской.

После этих слов Валерий Алексеевич окончательно решил, что чай пора заменить вином. Но Стёпа проявил неожиданную твёрдость:

— Сперва бумага.

— Да будет вам бумага! — отмахнулся Черепанов. — Сейчас кликну писца.

Писец нашёлся тут же, будто жил в соседнем шкафу. По крайней мере, вышел он именно оттуда… А нет, за неприметной дверцей оказалась маленькая комнатка. Немолодой уже, сухонький, с чернильными пальцами мужичок.

— Пиши, — велел Черепанов. — «Соглашение о совместной выделке и продаже очищенного осветительного масла под названием „керосин“ и ламп к оному».

Перо послушно заскрипело по бумаге.

— Стой, — вдруг остановил я. — Внеси ещё пункт: на вывесках и ярлыках дело именуется не «Голозадов, Урядов и Черепанов»…

Перо писца замерло. Черепанов уставился на меня. Стёпа тоже.

— А «Черепанов, Урядов и Воскресенский».

— Литературный псевдоним, — понимающе кивнул Валерий Алексеевич. — Что ж, на вывеске можно. Но в самом соглашении, извини, будет Голозадов.

— Ну что, господа, — сказал Черепанов, когда последняя страница была исписана и посыпана песком, — помолимся о нашем новом деле или лучше выпьем за будущий успех?

— Лучше подпишем, — сказал Стёпа.

— А потом выпьем, — добавил я, хотя мне ещё предстояло пить на приёме.

Подписались. Черепанов — крупно и уверенно, с широким росчерком. Я — вполне прилично, хотя рука чуток дрогнула. Стёпа же выводил буквы долго и старательно.

Когда мы вышли от Черепанова, день уже был в самом разгаре. Тимоха, дожидавшийся у пролётки, недовольно зыркнул на нас.

— Долго