Петровна. — Один опасен стихами, другой — своей правдивостью. Весьма свежее сочетание.

Нас наконец отпустили к молодёжи, и Пётр, отойдя на несколько шагов, прошептал:

— Я сейчас умру от страха.

— Не смей. Давай лучше выпьем немного, будешь смелее, — предложил я.

— А давай! — согласился приятель.

Вскоре нас окружили. Не то чтобы взяли в плотное кольцо, но интерес был заметен. Кто-то хотел услышать про обучение в университете, кто-то — про стихи, кто-то — правда ли, что меня приглашали на коронационные церемонии.

Последнее я подтвердил неохотно, но письмо показывать не стал, да и не брал его с собой. Хватит уже: один раз показал графине Орловой — едва её лошадей до икоты не довёл.

— Значит, вы теперь знаменитость? — спросила худенькая барышня с острым носиком. — А что у вас есть нового? Может быть, прочтёте?

— Новое имеется, но это лучше спеть. У меня дворовый очень ловко играет на гитаре. Если его позвать, может, и услышите.

Пётр стоял рядом и, к моему удивлению, понемногу оживал. Его спросили про университет. Сначала он отвечал коротко, затем, заметив, что его действительно слушают, заговорил увереннее: про декана Цветаева, про старика Шлёцера, про книги и про то, как своекоштным приходится всё покупать самим. Только о своих десяти дворах благоразумно молчал. Молодец, запомнил инструкцию.

— А правда, что казённые студенты живут прямо при университете? — спросил кто-то.

— Да, на Моховой, под самой крышей, — ответил Пётр. — Имеют комнаты, стол и постоянный надзор инспектора.

— А вы им завидуете?

Пётр задумался.

— Бесплатной форме — да. Надзору — нет.

Тут засмеялись уже все. Я с удовольствием отметил, что мой новый знакомый в приличном обществе не утонул. Да, барахтался, но плыл.

Тем временем привели Тимоху. Ему дали гитару, он покрутил колки, несколько раз провёл пальцами по струнам и забренчал. Я встал рядом.

Очень удачно, что мы с ним накануне как раз разучили две новые песни. Первая — «Я московский озорной гуляка» на стихи Есенина, вторая — «Из вагантов». Для нынешней публики обе годились, но начать решили со второй — всё-таки только что говорили об университете.

— Во французской стороне, на чужой планете предстоит учиться мне в университете… — запел я.

Слова были простые, мелодия цепкая, а Тимоха играл уверенно. После первого куплета гости перестали переговариваться, после второго кто-то начал отбивать ритм пальцами по подлокотнику кресла.

— Эх, удалая песня! — признал один из пожилых гостей. — Сразу захотелось самому отведать студенческой жизни.

Дмитрий Николаевич, судя по улыбке, был с ним согласен, а уж дамы и вовсе млели, глядя на меня. Ну и немного на Тимоху.

Он, гад, выглядел брутальнее меня: аккуратная бородка, масляный взгляд тёмных глаз, пальцы по струнам бегают ловко. Но всё же подлого сословия, чернь. А я дворянин и на физиономию вполне смазливый. Так что в честной борьбе за дамское внимание у меня имелось преимущество. Наверное.

— Талант как есть талант, — чуть ли не прослезился некто поручик Смирнов, который, как выяснилось, сам учился во Франции. — И ведь всё верно! Особенно про пирушки!

Позже подали чай, лимонад, какие-то маленькие пирожные, которые Тимоха одним взглядом проглотил бы все разом, но его выпроводили в другой зал, к слугам.

— Господа, вы сегодня пришлись весьма кстати, — сказал Дмитрий Николаевич. — Завтра у меня будут ещё несколько молодых людей из университета и пансиона. Приезжайте, если не утомились. Алексей Алексеевич, вас особенно прошу.

Я уже собирался сказать что-нибудь уклончивое — второй вечер подряд развлекать высшее общество мне не слишком хотелось, но Пётр неожиданно меня опередил:

— Благодарим, Дмитрий Николаевич. Непременно приедем.

Домой мы возвращались поздно. Пётр молчал почти до самой Никольской.

— Ну? — не выдержал я. — Жив?

— Жив, — подтвердил он. — Но теперь мне точно надобен хороший мундир.

— Зачем? Сегодня ведь и без него приняли.

— Сегодня приняли как твоего товарища. А в следующий раз я хочу войти сам. Есть у меня отцовский мундир. Для университета он не годится, зато к Шереметеву явиться будет не стыдно.

— Так отчего же ты сегодня его не надел?

Пётр помрачнел.

— Заложил. Нужно было за книги заплатить да портному задаток оставить. Думал, до осени выкуплю…

— И где ты теперь возьмёшь деньги?

— У тётушки попрошу. У дяди не стану. Незачем ему знать. Завтра с утра выкуплю и к вечеру буду готов. Так что извини, покину тебя.

Сказал и зашагал решительно прочь — выручать из заклада отцовский мундир. Наверняка уже видел себя в нём среди графов, офицеров, поэтов и воспитанных в лучших пансионах барышень.

А ведь ещё утром считал каждую копейку, торговался с портным и раздумывал, не взять ли сукно попроще, лишь бы воротник был малиновый да пуговицы на месте. Теперь же готов был залезть в новый долг, только бы блеснуть ещё разок в высшем обществе.

Глава 29

Глава 29

Утро началось не с завтрака и даже не с привычного Тимохиного ворчания, а с приезда Стёпы. Евстигней явился важный, гладко выбритый, в чистом сюртуке и с таким видом, будто не в гости к приятелю пришёл, а в Сенат с докладом пожаловал. Ну или жениться надумал. В университет он, помнится мне, ходит в одежде попроще.

— Ну? — спрашиваю я. — Надумал чего?

— Надумал, — кивнул он. — Всю ночь почти глаз не сомкнул. Черепанов дело предлагает серьёзное. Только ты, Лёша, с ним один не договаривайся.

— Почему это? — ничуть не обиделся я на такое недоверие. Да и не собирался я ехать один: привилегия на двоих выдана, стало быть, без второй подписи всё равно не обойтись.

— Потому что он богатый, опытный, — мрачно ответил Стёпа. — А ты азартный, доверчивый и любишь умничать.

— Прекрасная характеристика. Особенно от человека, который сам недавно чуть не загубил ценную закваску.

— Но не загубил же, — невозмутимо парировал он. — Стало быть, осторожность моя полезна.

С этим спорить было трудно.

Черепанов ждал нас не в трактире, а у себя на квартире. Вернее, в снятом на коронационные дни доме — большом, удобном и до того купечески основательном, что даже крыльцо выглядело добротнее и богаче всего моего домишки на Никольской.

У крыльца стояло три запряжённых экипажа, лакей в сенях держался