Какой же чертов глупец. Никто и никогда не сможет обмануть семью Моррети!

Мне пришлось попотеть, чтобы выбить из него спесь вместе с признанием и долгом, преподав урок, который он запомнит на всю жизнь. Каждый мускул тела гудел от напряжения, а виски ныли, отзываясь тупой болью в затылке. Все, чего я жаждал в этот момент, – горячий душ, глоток скотча и забыться безмятежным сном в объятиях жены, вдыхая аромат ее волос. Но испуганный, почти виноватый взгляд Элоизы заставил меня насторожиться. Предчувствие чего-то неладного, холодное и липкое, как змея, обвилось вокруг сердца.

– Синьор Моррети, – робко и взволнованно окликнула меня служанка. – Простите, что беспокою вас, но… ваша жена…

Я вопросительно поднял бровь, готовясь к худшему. Элоиза нервно теребила уголок белоснежного передника, ее взгляд метался по полу, не решаясь встретиться с моим.

– Я… слышала, как она… плакала… на веранде… – запинаясь, продолжала служанка. – Осмелилась спросить… может, ей нужна помощь… но… синьора Моррети… она… как-то странно посмотрела на меня… таким пустым взглядом… будто… меня там и не было… А потом просто отмахнулась… и… я ушла…

Внутри меня все похолодело, волна страха окатила с головы до ног.

Марсела плакала? Моя гордая, сильная девочка с огненным характером? Что, черт возьми, могло расстроить ее? Ее проклятый брат? Или, еще хуже, лживый ублюдок, ее отец?

Тревога, словно осколок стекла, вонзилась в грудь. Я крутанулся, чувствуя, как по венам разливается ярость, как сжимаются кулаки, готовые разнести вдребезги все препятствия на своем пути. Не обращая внимания на перепуганную Элоизу, я стремительно бросился к веранде, к своей жене. Каждый шаг отдавался в груди глухим тревожным ударом. В голове роились мрачные мысли, рисуя самые ужасные картины.

Проклятье! Мне не следовало оставлять ее одну! Я должен был находиться рядом, когда она разговаривала со своей семьей, и защитить от их яда!

Я распахнул стеклянную дверь веранды и замер, пораженный открывшейся картиной. Марсела лежала на холодном каменном полу без сознания, хрупкая и беззащитная, как сломанная кукла. Ее лицо, обычно такое яркое, живое, сейчас было мертвенно-бледным, почти прозрачным, его оттеняли лишь темные круги под глазами. Каштановые волосы веером рассыпались по полу, контрастируя с белизной кожи. Руки безвольно лежали вдоль тела, тонкие пальцы слегка подрагивали.

В тот момент время остановилось, застыло в одном бесконечном мгновении ужаса. В груди с новой силой вспыхнула жгучая, нестерпимая боль, словно кто-то вонзил в сердце раскаленный клинок, провернул его там, разрывая плоть, выжигая душу, оставляя после себя пустоту и пепел.

Я бросился к жене, рухнул на колени рядом с неподвижным телом, судорожно сжимая ее холодную руку в своей.

– Марсела! – вырвался хриплый, полный отчаяния крик. – Что с тобой?! Очнись, бабочка!

Через вечность, которая уместилась в несколько неровных ударов сердца, она открыла глаза. Затуманенный, полный невыразимой боли взгляд скользнул по мне, а затем устремился в пустоту, где клубились незримые мне кошмары.

– Алессио… – прошептала она, голос был надтреснутым, слабым, будто жена долго кричала и плакала.

Я хотел спросить, умолять рассказать, что случилось, но внезапно ее пронзительный крик заставил меня вздрогнуть. Рыдания сотрясали ее тело, Марсела металась по полу, как подбитая птица, отчаянно бьющаяся о прутья невидимой клетки.

Не понимая, что происходит, что вызвало столь бурную, безудержную реакцию, я подхватил ее на руки и понес в спальню. Бережно уложил на постель и лег рядом, прижимая дрожащую Марселу к груди, отчаянно пытаясь согреть ее своим теплом, защитить от невидимых демонов, терзающих ее измученную душу.

– Что случилось, бабочка? – прошептал я, с трудом сдерживая ярость, которая грозила уничтожить меня изнутри. Челюсти сжимались так сильно, что скрипели зубы. – Кто тебя так расстроил? Микеле? Анджело? Скажи мне, cara mia, и я превращу их жизни в ад. Клянусь, сотру их в порошок, чтобы даже праха не осталось.

Но она не слышала меня и не замечала ни моего гнева, ни отчаяния. Сейчас, захлебываясь в рыданиях, Марсела просто цеплялась за меня. Ее острые ногти впивались мне в кожу, оставляя белые полосы и кровавые полумесяцы. Но боли я не чувствовал. Все мое внимание поглотила жена и ее страдания.

– Марсела, посмотри на меня, – шепнул я, осторожно приподнимая ее лицо за подбородок, заставляя встретиться с моим взглядом. – Я здесь, с тобой. Ничего не бойся. Расскажи мне, что случилось.

Она судорожно вздохнула. Губы задрожали, пытаясь сформулировать слова. Но те застряли в горле, растворившись в новом приступе рыданий.

– Тсс… моя девочка, – приговаривал я, укачивая ее. – Я рядом.

Я никогда не был мастером утешений. Меня учили подавлять эмоции и запирать на тяжелый замок глубоко внутри. Но четырнадцать лет назад, увидев Марселу на той площадке, мой мир перевернулся. Ее образ – девочки с заколкой-бабочкой – преследовал меня все эти годы во сне и наяву, превращаясь в наваждение. А потом я похитил ее. По ошибке. Перепутал с другой. И вновь попал в плен ее чар…

Но теперь, видя ее сломанной, я чувствовал, как мое сердце, закаленное в бесконечных битвах, разрывается от боли. Мне хотелось впитать муки жены, сделать хоть что-то, чтобы облегчить ее страдания, но я был беспомощен.

Я гладил спутанные шелковистые волосы, вдыхая их нежный, родной аромат.

Утирал слезы с ее щек тыльной стороной ладони и повторял, как мантру:

– Выпусти это на волю. Не держи в себе. Отдай мне свою боль, бабочка. Я выдержу. Я всегда буду рядом. Клянусь.

Я взял стакан воды с прикроватного столика и попытался поднести его к дрожащим губам Марселы, но она отвернулась, уткнувшись лицом мне в грудь, и продолжала горько плакать. Мои пальцы сжались в кулаки, челюсти свело. Чем дольше она плакала, тем сложнее было сохранять спокойствие. Ярость обжигала изнутри, а страх за Марселу лишь подпитывал ее. Жажда мести душила, но сильнее было желание защитить жену, оградить от боли, которая превращала ее в бледную тень себя самой.

Бесконечные часы тянулись, наполненные ее горькими рыданиями. Она выплескивала все: горе, ярость, отчаяние. Но крики постепенно стихли, охрипший голос перешел на всхлипы, а затем силы покинули ее измученное тело. Опустошенная, она, наконец, уснула, оставив меня наедине с терзающими вопросами и бешенством, кипевшим в моих венах.

Я до сих пор видел перед глазами ее образ: безжизненная, бледная, на холодном каменном полу. Мне стоило огромных усилий сдержаться, не вытрясти из нее имя мерзавца, который посмел причинить ей невыносимую боль.

Но я не мог, не имел права подвергать жену еще большим страданиям.

Кто из