– Тора! – Ему необходимо остановить ее, умерить ее гнев и дать волю своему.

Она не понимает.

– Ну конечно. Сейчас ты мне расскажешь о смысле, – с горечью произносит она. – Давай, начинай.

– Не могу! – кричит Санти.

Тора смотрит на него и не узнает. Он ждет, что она возразит, потребует от него доводов. Давным-давно другая Тора, может, и сделала бы это. Но эта кивает и затем уходит, тихо прикрыв за собой дверь.

Санти смотрит на больничный потолок, на бессмысленные трещины в серой плитке. Все свои долгие жизни он старался найти смысл. То, что он увидел в затемненном зале музея, кажется Санти абсолютным доказательством того, что смысл есть, как и цель их существования – цель, которой он грезил еще прежде, чем стал вспоминать. И то, что цель ставится под удар такой нелепицей, как случайно запрограммированная смерть, сотрясает самые основы его мироздания.

Торы здесь нет – не нужно притворяться сильным ради нее. Санти гневно плачет и наконец, измотанный и злой, проваливается в сон.

Просыпаясь, он видит, что кровать отгорожена занавеской. Голова как в тумане, во всем теле слабость, он словно здесь и где-то еще одновременно. Это симптомы его воображаемой болезни или настоящего голода? Хотя не важно. В голове крутится только один вопрос, и только один человек может ответить на него.

– Перегрин, – зовет Санти.

Дверь открывается. Мужчина в синем плаще ныряет за занавеску и встает у изножья кровати. Санти помнит свои ощущения, когда сделал это впервые: когда произнес имя и ответ тотчас предстал перед ним. Там, в доме воспоминаний, он подумал, что Перегрин – проводник Бога, рупор вселенной. Но он оказался еще одним пустым откровением, коробкой из-под головоломки, внутри которой ничего нет. Санти смотрит на Перегрина, на его прямые волосы, растерянное лицо. На веснушки. Кто додумался приделать веснушки к антропоморфной конструкции?

– Перегрин, – спрашивает Санти, – почему мы должны умереть?

Перегрин хмурится:

– Я… я не знаю… – Он замолкает.

Санти вдыхает. Сколько бы на это ни ушло времени, надо все выяснить.

– Это симуляция, – говорит он. – Кто бы ее ни разработал, можно было бы запрограммировать время иначе. Позволить нам прожить одну долгую жизнь. Почему нет?

Перегрин наклоняет голову:

– Переходная фаза.

«Это никакая не переходная фаза». Ответ Торы приходит в голову Санти словно собственная мысль. Он закрывает глаза, чтобы успокоиться. Прежде это легко у него выходило, но сейчас ничего не получается.

– Как постоянные смерти связаны с переходной фазой? – сердито спрашивает Санти.

Боль на лице Перегрина сменяется безмятежностью.

– Часть… часть плана.

– Тьфу ты! – Санти почесывает подбородок. – Тора права. Это правда бесит.

Перегрин смотрит на него с нескрываемым любопытством.

– Почему? – спрашивает Санти хриплым от всего пережитого голосом. – Допустим, тебе приходится нас убивать, но почему ты не убиваешь нас одновременно? Почему мы всякий раз возвращаемся одинаковые, но другие, снова и снова? Что это за план?

Перегрин открывает рот, затем закрывает. Пытается опять:

– Мало. Два человека. Нужен… каждый. Каждый ты, каждый он. Это было… – Он хмурится. – Простите. Что-то…

– Случилось. Мы знаем.

Тора отодвигает занавеску. Интересно, долго она здесь стояла? Она смотрит на Санти, ее выражение лица разбивает ему сердце.

– Тебя выписывают, – объявляет она, – мы идем домой.

* * *

Тора забирает его в их квартиру в Бельгийском квартале. Она помогает ему сесть на диван, Санти смотрит мимо нее на капли дождя, падающие на серое окно. Его гнев стих, осталось только тихое отчаяние.

– Как ты это делаешь? – спрашивает Санти.

Тора смотрит на него с невыносимой жалостью:

– Что именно?

– Живешь. – Голос ему изменяет. – Не зная, есть ли смысл.

Тора садится рядом с ним.

– Назло? – улыбается Тора. – Наверное, я создаю свои смыслы. Из жизни, мира, людей, которых люблю. – Тора убирает волосы с его лба. – Тебе, наверное, этого мало. Тебе нужен Смысл с большой буквы. Послание в звездах, написанное Богом, где сказано, что тебе делать.

У Санти на глазах выступают слезы. Он не может на нее смотреть.

– Ты не веришь, что он существует.

Интересно, сколько всего Тора сейчас не говорит вслух?

– Не знаю, – после паузы отвечает она. – Но если и есть смысл, мне абсолютно все равно. Может, это единственный способ выжить в происходящем. Спокойно относиться к тому, что не знаешь смысла.

Тора пытается нащупать ключи в кармане.

– Ты куда?

– Хочу выяснить, как нас разбудить.

– Я с тобой. – Санти пытается подняться.

– Санти, ты и пяти минут не можешь простоять, не упав в обморок. Прости, но ты сейчас не самый полезный человек на свете. – Она медлит на пороге. – Я вернусь.

Воспоминание, полусон: Тора в той жизни, где помогла вырастить Санти, высвобождается из его детских цепких рук. «Я всегда возвращаюсь», – сказала она тогда. На этот раз обещание не такое твердое.

Санти лежит на диване, Фелисетт мяукает рядом, он медленно угасает. Тора возвращается и снова уходит, но Санти кажется, что она больше бывает дома – сидит с ним, помогает ему дойти до ванной комнаты, кормит чудесной едой, которую достала из пустоты. Он видит, как она приносит добычу из идентичных булочек, яблок, банок консервированного супа, и удивляется ей – настоящий эксперт по выживанию в самых странных условиях. Тора всегда была сильнее его. Даже в той жизни, когда ей было семь лет, а он был ее учителем, полным ложных представлений и сомнений, – наверное, особенно тогда.

Внезапно Санти сердится:

– Зачем ты тратишь на меня время?

Тора, занятая банкой супа, смотрит на него через плечо.

– Потому что на моем месте ты бы не оставил меня умирать одну.

Так и есть, но Санти это не трогает.

– Это несправедливо. – Он пытается сесть. – Так не должно быть.

– Ты совершенно прав, – спокойно откликается Тора.

Он откидывается назад, молча кипя от злости. Она приносит ему суп, он подозрительно его нюхает:

– Что это за суп?

– Чудесный суп. С чего такой вопрос? Он странно пахнет? – Тора забирает чашку. – Может, тебе лучше не есть?

– Почему? Подхвачу какую-нибудь неизлечимую болезнь?

Тора пристально смотрит на него:

– Хватит меня копировать. Тебе не идет.

– Я не специально. – Он отхлебывает из чашки. – Мы уже много чего переняли друг у друга.

Тора хмурится. А потом смеется.

– Что такое? – спрашивает он.

Грустный смех.

– Хотела сказать, что это чушь собачья, но посмотри на меня. Терпеливо кормлю тебя супом, пока ты ругаешься на несправедливость вселенной. – Тора отводит взгляд и вытягивает кулак, чтобы Фелисетт могла потереться. – Я так долго определяла себя как противоположность тебе. Сначала бессознательно, но потом… Потом я испугалась. Того, как