class="p1">«Обожди, Миша, – уговаривал он себя. – Может, она так себя ведёт от долгого воздержания? Погодите, а это вообще применимо для дам? А отчего же нет? Ведь женщины такие же люди. И им тоже иногда хочется проявить свои половые страсти. Тем паче, что она брюнетка… Или это не имеет значения? Каких она кровей на самом деле? Явно южных. Может, она всё-таки еврейка? Те часто темпераментны сверх меры. А её брат мне просто лгал, что они русские. Хотя, Миша… ты тоже для многих татарин или еврей. Надо будет расспросить её потом. И, судя по внешности брата, там, действительно, есть какие-то еврейские корни. И если её брат сожительствует с карлицей, китаянками и еще чёрт знает с кем, то отчего же сестра должна быть скромнее? Может, она тоже любит со всей страстью постельные утехи… Хотя, что я несу…»

Он подошел к тёмному окну и распахнул одну из створок. Вдалеке он услышал невнятную деревенскую песню. Похоже, пели местные девицы. А из-под завалинки его приветствовало стрекотание сверчка. В посёлке изредка брехали сонные собаки.

«Господи, какой же тут воздух, – вдруг с радостью подумал он. – Пахнет свежей землёй, травой, цветами… И ещё бог знает чем. По-моему, здесь пахнет рекой, луной и звёздами… Господи, как же тут хорошо. И впереди всё лето. И я буду рядом с ней. А дальше станет видно. Мне ясно одно, что я уже не представляю себе жизни без этой черноокой женщины».

Через четверть часа она вышла из ванной слегка посвежевшая, в накинутом на плечи халате. Пока она плескалась за закрытой дверью уборной, он вернулся в кабинет и нашёл у себя в шкафу початую бутылку старого коньяка.

– Варенька, я тут отыскал коньяк. Он лежит здесь с незапамятных времён. Давай, понемногу выпьем за нашу встречу.

– Давай, – легко согласилась она. – Только знаешь, я жутко проголодалась.

– Милая, как же я не подумал. Погоди, я схожу на кухню. Там Клавдия наверняка оставила мне щей в чугунке и телятину, либо окорок с пирогом.

– Ну, щей я точно не стану есть ночью, – прыснула она. – А вот всё остальное неси.

Вернулся он с подносом, на котором лежали куски пирога с капустой, холодная курица, бочковые огурцы и тарелка с солеными груздями.

– Кушай, моя радость, – произнёс он. – Я сейчас ещё поставлю самовар.

– Погоди, давай же все-таки выпьем для начала.

Она сидела на кровати, поджав под себя стройные ножки, и смешливыми глазами смотрела на Гладышева.

– За тебя, моя черноокая, – произнёс он, чокаясь с ней хрустальным фужером.

– И за тебя, Мишенька, – с грустью отозвалась она.

Потом он вновь поцеловал её в терпкие от коньяка губы.

– Какая ты сочная и нежная, – шептал он. – Ешь скорее, и я снова буду тебя любить. Всю целиком и каждую часть твоего тела по отдельности.

– Хорошо, дай я только съем кусочек пирога, курицы, грибов. И выпью чая.

– Конечно, кушай.

Но её трапеза оказалась недолгой. Пока она ела, он, склонив голову над ее обнажёнными ногами, покрывал их нежными поцелуями. Потом были гладкие, словно морская галька, колени, и только потом полные ляжки. И в какой-то момент его нос уперся в её пушистый лобок. Она перестала жевать, отложив на поднос куриную ногу.

– Милая, я не даю тебе кушать, – прошептал он смущенно. – Прости, я подожду.

– Нет, я так не могу. Я хоть и голодная, но с тобой же совершенно невозможно есть.

– Ты знаешь, я жутко рад, что у тебя хороший аппетит.

Проговорив всё это, он действительно мысленно порадовался, невольно вспомнив свои мучения с плохим аппетитом его фарфоровой Аннушки. Забытая им, и некогда желанная любовница, вдруг на мгновение появилась в его памяти и тут же пропала.

– Это правда, на аппетит я не жалуюсь, – рассмеялась она. – Иногда мне даже приходится поститься для сохранения фигуры.

– У тебя божественная фигура, – прошептал он – Ляг, милая… Я хочу приласкать тебя ещё сильнее.

Она легла на огромные подушки и откинула назад черноволосую голову. А он приблизился и, взявшись за ее круглые колени, широко раздвинул её ноги.

– Миша, не надо… Не надо так…

– Надо, я хочу дарить тебе самое изысканное блаженство. То блаженство, которое не способен был подарить тебе ни один мужчина в мире.

Он склонился над ее пахом.

– Позднее я всё это рассмотрю более пристально. Слышишь? – с придыханием говорил он.

– Слышу…

– Я буду смотреть на твоё мохнатое сокровище и ярким днём и ночами под светом лампы.

– Тебе мало этой керосинки?

– Мало… Я хочу видеть всё. Твои губки, твой нежный секель, который я буду ласкать сейчас поцелуями.

– Да, прошу тебя, поцелуй меня…

И он исполнил её просьбу. Нежно лаская её припухшие и скользкие губы, он двигался к середине цветка, назад и вокруг, исполняя некий утонченный и умелый танец. И когда она была почти на самой вершине блаженства, он резко отпрянул и произнес:

– А теперь пропой же строчку из своего романса. Ну, же… Пропой: Не хочу, не хочу, ничего я не хочу. Ну же! Не можешь? А? То-то же.

– Зачем ты так? Не переставай. Я уже…

В темноте блеснули её горящие от страсти, угольные глазищи. Она как-то хищно извернулась и ухватила его за торчащий от возбуждения член.

– Какой же он толстый! – прошептала она. – Толстый и красивый. Миша, ты и сам ужасно красивый.

– Ты любишь меня? – шептал он.

– Не знаю, – стонала она. – Я хочу…

– Я знаю.

Он вновь склонил голову над ее пахом и несколькими движениями языка довел её до полного забвения. Но перед этим она вновь кричала, выла и даже царапалась.

– Боже, – простонал он. – Ты – сущая бесовка. Я чувствую, как по моей спине стекают капли крови…

– Прости, Мишенька, пожалуйста, прости.

– Прощаю. Но в ответ не жди пощады.

Он ухватил ее за ноги и легко подтянул к себе. И вошел в её мокрое и раскаленное от желания лоно. Сколько длился этот танец, он не помнил. В перерывах Барбара, распаленная страстью, брала его жезл и, не стесняясь, ласкала его своим горячим и ненасытным ртом. В эти минуты она походила на дикую вакханку.

А после они оба лежали без чувств, не в силах пошевелить даже руками.

– Миша, скоро рассвет.

– Угу… – он с трудом шевелил языком.

– Меня может хватиться Наталья. Хорошо, если уже не хватилась. Она, конечно, умная женщина, но мало ли что. Вдруг не догадается, где я.

– По-моему, догадается… Мы вместе ушли.

– Угу. Может, и догадается. Но об этом не должна знать Анна Генриховна и Юрий Владимирович.

– Им-то какое дело? – сонно