Утром Лайонела Бэйнберри-Смита должны были увезти на грузовике в какой-то городок в Канзасе и там похоронить рядом с Лестером и Бертой Смит, которых считали его родителями, хотя по какой-то причине первой половины его фамилии у них недоставало.

Тем временем после службы в столовой подали ужин из пяти перемен и семи блюд — тех самых, что Лайонел Бэйнберри-Смит любил больше всего, хотя вкусить их снова ему уже не предстояло. Преподавателям, в отличие от учеников, наливали одно за другим прекрасные вина, которыми они в своей скорби и злоупотребили.

Позже Менгисту Гидада пришёл к Юргену и Бенни в комнату, чтобы обсудить события вечера. В столовой они почти ничего не съели, потому что церемония оставила у них страх: жизнь в Брайарбуше вот-вот станет ещё более странной, чем была прежде; кроме того, они подозревали, что именно в поминальный ужин еду, как никогда, могли щедро сдобрить селитрой или чем похуже. Поэтому они устроили себе пир из того, что купили в лавке: картофельных чипсов, кукурузных чипсов, крекеров Ritz с арахисовой пастой, арахиса Planters и сырных палочек Cheese Doodles.

А ещё они сделали плохую вещь.

Последние события подсказывали, что они живут в собственные личные последние времена, что миссис Бэйнберри-Смит будет прибегать к своим запасам потустороннего знания, чтобы творить ужас за ужасом. Телефоны им не разрешались, а даже будь они у них, родители едва ли приняли бы их звонки. Но даже если бы родители и приняли звонок, никто не поверил бы тому, что можно было рассказать о Брайарбуше или о его директрисе. Родители отправили их сюда, видя в собственных сыновьях не сыновей, а сырьё, из которого предстояло выковать полезные инструменты для великой игры богатства и власти. Такие люди, жаждущие власти больше всего на свете, верили лишь в то, во что хотели верить, а истина для них ничего не значила. Они никогда не стали бы светом ни в какой тьме.

Именно к этому пониманию Менгисту и Юрген пришли уже давно, но не захотели говорить об этом в ту ночь, когда убили Багбоя, — к тому самому пониманию, о котором они сказали Бенни, что оно оставит шрам на его сердце, когда он дойдёт до него сам.

И потому они сделали плохую вещь, которой прежде никогда не делали и больше не сделают. После панихиды они купили у Вигора Мэтра, садовника, торговавшего похабными журналами, пинту водки. А теперь, надеясь утопить свой страх и пробиться к большей надежде, запивали весь этот мусорный пир колой с водкой.

Они не напились до бесчувствия — только слегка захмелели, — и их не вырвало, но страх они тоже не утопили. В ту ночь и в последующие дни страх всегда тлел в них, а порой и кипел. Не подняла их водка и на более высокую ступень надежды. И всё же они оставались столь же полны надежды, как прежде, потому что любой мальчишка, связанный с другим мальчишкой хотя бы одной настоящей, лучшей на свете связью, уже имеет союзника против мира.

(Спайк хочет, чтобы было известно: будь он там, такого поведения он бы не потерпел. Даже ужасы, которые наколдовала миссис Бэйнберри-Смит, не оправдывают безрассудного употребления одурманивающих веществ молодыми людьми, чей мозг ещё не сформировался до конца и может навсегда остаться недоразвитым из-за опьянения. Чтобы отвадить мальчиков, он распахнул бы себе живот, извлёк желудок — орган, у которого есть собственные зубы, — и спустил бы его гоняться за ними по комнате, пока они не рухнули бы от ужаса и изнеможения).

Шли недели, горное лето клонилось к концу, и доктор Кэтрин Бэйнберри-Смит стала появляться на людях куда чаще, чем прежде, когда была просто женой директора. Из гардероба исчезло белое, которое она надела на панихиду, и теперь она постоянно ходила в чёрном. Но это были не траурные одежды вдовы, чтущей память мужа, а решительно эротические наряды, вроде тех, что были на ней в ночь охоты на жука: обтягивающие джинсы, тесные свитера с V-образным вырезом. Упругие груди, не нуждавшиеся ни в какой поддержке, образовывали глубокое декольте и давали уроки гидродинамики, которые в школе-интернате для мальчиков следовало бы считать верхом неприличия; это должно было стать темой номер один среди похотливых обитателей школы, и всё же ни преподаватели, ни ученики не осмеливались обсуждать столь нестандартный наряд директрисы — словно чувствовали, что за это на них обрушится гнев богов безымянных и непознаваемых.

Пожалуй, именно Менгисту точнее всех ухватил суть, сказав:

— Боятся они не богов, а самой этой женщины. На глубинном уровне все они понимают, что с ней что-то глубоко не так, что в каком-то смысле она не вполне человек. Интуиция подсказывает им, что она смертельно опасна для всех нас. Её вызывающая одежда их не возбуждает, потому что, несмотря на все её физические достоинства, она каким-то образом кажется существом не нашего вида. Они подавлены ею, потому что каждый из них здесь один, без настоящего друга, без тех уз, которые возникли между нами. Способность к этому из них как-то выучили или вымыли из них, и каждый поодиночке не смеет заговорить о том, о чём не говорят другие, — из страха осуждения или чего-то неизвестного, но худшего, чем осуждение.

Вскоре директриса уже расхаживала по кампусу в чёрных кожаных сапогах почти до колен. Всё чаще она облачалась в кожаные брюки, обтягивавшие её так плотно, как мог бы носить разве что танцор фламенко, в чёрную шёлковую блузку, расстёгнутую на две-три верхние пуговицы, и в кожаную куртку с рядами серебристых заклёпок на воротнике и лацканах. Она красила ногти в чёрный цвет и начала пользоваться чёрной помадой. Если казалось, будто она напрашивается на критику или порицание, чтобы затем представить себя очередной жертвой дискриминации по признаку пола или сексуальной идентичности и тем самым получить основания для иска о компенсации, трое друзей сошлись на том, что дело не в этом. На этот путь её толкало нечто куда менее скучное и куда более странное, чем погоня за выгодой.

Это предположение подтвердилось, когда вокруг неё появились первые зомби. Не те зомби, что пожирают плоть, не гниющие и нечистые ходячие мертвецы. Нет: четверо старшеклассников из Дома Кентвисл, умытые, приглаженные и одетые как положено — в серые брюки, синие пиджаки и белые рубашки, — только почему-то не на занятиях, где им следовало быть. Макаскилл, Феррагамо, Эллисон, Калакалис. Они не шаркали ногами, а