которых была и сравнительно небольшая Ob & Ob — сокращение от Obstruct and Obliterate, «Преграждать и уничтожать»: она устанавливала системы безопасности с защитными и наступательными возможностями, а также комнаты-убежища, способные пережить даже тактический ядерный взрыв, если он произойдёт не ближе чем в шестидесяти четырёх ярдах. Работали они в основном на объектах, принадлежащих «Лучшим», хотя были и жестокие диктаторы, которым имело смысл угождать. Ob & Ob проделала в этой гостиной отличную работу.

К их огорчению, обычных охранников отправили по домам, заверив, что одну эту ночь Аптон будет в безопасности и без них, — хотя он ничего не объяснял. Он верил, что они искренне за него тревожатся, потому что знают: он великий человек.

Ожидая развязки, он держал бутылку рутбира и потягивал его через соломинку. Рутбир-флоуты с французским ванильным мороженым нравились ему больше, чем напиток сам по себе; однако сейчас большой стакан и длинная ложка, необходимые для флоута, было бы труднее в случае чего отставить, чем простую бутылку. Ему нужно было оставаться быстрым и ловким, чтобы встретить внезапную угрозу. Даже спустя столько лет он помнил, как Сестра любила рутбир-флоуты, — но, разумеется, теперь она их больше не могла пить. Он намеревался приготовить флоут позже, когда его посетители — кем бы они ни оказались — будут уже надёжно мертвы.

По всему дому прозвучал сигнал: автомобиль свернул с улицы и въехал на подъездную дорожку.

Он должен был считать, что те, кто, судя по всему, представляет Бенни Кэтспо и кто ранее унизил Оливера Ламберта, эсквайра, осмелились зайти в его паутину.

Сделав ещё один глубокий глоток газировки, он отставил бутылку и взял один из шприцев. Он нажал на поршень ровно настолько, чтобы выпустить из иглы короткую струйку содержимого, — убеждаясь, что не введёт себе в кровь эмболию. Он состыковал иглу с катетером и ввёл полную дозу. То же он повторил со вторым шприцем, обеспечив себе в сумме шестьдесят кубических сантиметров противоядия. Пустые шприцы он засунул под кресло, рукав закатал обратно и положил особый пульт на сиденье — к бедру, где его вряд ли заметят.

Не навреди

После того как они обнялись всей компанией у ресторана в Ньюпорт-Бич, они сели в Explorer. Спайк выехал с парковки, повернул налево — и они мгновенно оказались примерно в двадцати с лишним милях к югу от Ньюпорта, съезжая с межштатной автомагистрали I-5 у Сан-Клементе.

Оригами-трюк со складкой времени оказался не менее ошеломляющим, чем прежде. Бенни вцепился в края сиденья так, словно фундаментальная структура Вселенной стала нестабильной, словно машина могла в любой миг самопроизвольно разобраться и силой гравитации осыпать на дорогу его и всё содержимое салона.

К обнесённому стеной поместью Ф. Аптона Терона вела мощёная булыжником подъездная дорога на две полосы. Слева стояла сторожка. Массивные, богато украшенные ворота были призваны приводить простых смертных в робость перед блеском олицетворённого ими богатства. Целый клан бронзолитейщиков, должно быть, набил себе синяков, растянул связки, содрал кожу и заработал тяжёлые грыжи, пока возводил эту конструкцию. Сейчас створки этого заграждения стояли распахнутыми.

На полосе подальше от сторожки кто-то оставил чёрный седан Mercedes. Двигатель работал, парковочные огни светились, но в машине, стоявшей носом к выезду, никого не было. На номерном знаке было написано: «УЩИПНИМЕНЯ».

Когда они подъехали, из сторожки вышел мужчина лет сорока. В идеально сидящем тёмном костюме, белой рубашке и галстуке, с короткой стрижкой без всякой вычурности, без бороды, без видимых татуировок и украшений на лице, с расправленными плечами и безупречной осанкой он мог бы сойти за старшего брата Бенни от другой матери — или за путешественника во времени, только что прибывшего из 1950-х. Он перекрыл полосу въезда и махнул им, приказывая остановиться.

— Его костюм скроен так, чтобы прятать пистолет в наплечной кобуре, — сказал Спайк, — но он явно не охранник. Это не тот разговор, который ведут через приоткрытое окно.

— Это момент богадрила? — спросил Бенни.

— Дай-то бог, чтобы нет, — сказал Спайк и вышел из Explorer.

Вместо того чтобы поступить разумно и дать дёру, Бенни и Харпер тоже вышли из машины — потому что ночь была именно такой.

Mercedes на холостом ходу оказался электромобилем — чрезвычайно тихим, пока его ядовитые, нестабильные батареи не вздумают вспыхнуть. Ночь тоже была тихой; едва ощутимый ветерок шептал в ниспадающих перьях финиковых пальм — будто уносил в темноту тайны.

Незнакомец, столь же невозмутимый, как Кларк Кент, альтер эго Супермена, не выказал ни удивления, ни тревоги из-за размеров Спайка.

— Могу я спросить, к кому вы приехали?

— Мистер Терон нас ждёт, — сказал Спайк.

— Он нас пригласил, — сказала Харпер.

С изумлением — он не был натренирован на ложь, — Бенни услышал, как сам вытаскивает из своего богатого прошлым опыта подходящую неправду.

— Аптон щедро финансировал жизненно важные исследования моей матери, доктора Кэтрин Бэйнберри-Смит, нобелевского лауреата. Вы, разумеется, знаете, что она недавно получила премию — за то, что открыла эффективный способ замедлять старение клеток и продлевать жизнь человека. Мы привезли мистеру Терону новость, из-за которой он захочет немедленно расширить поддержку её работы.

К тому времени, как Бенни закончил, Спайк и Харпер уставились на него так, словно он только что без запинки выпалил всё это по-китайски.

Незнакомец, похоже, принял это нелепое заявление без подозрений.

— Я доктор Алистер Пинч, личный врач мистера Терона. Вообще-то он — мой единственный пациент. Меня немного тревожит его поведение сегодня вечером. Я приехал сюда, чтобы… чтобы выполнить одну его просьбу. У мистера Терона часто бывают необычные просьбы, но никаких негативных последствий они никогда не имеют. Несмотря на возраст, ум у него ясный, и он твёрдо намерен дожить как минимум до ста. Дело в том, что, когда я приехал, охрана несла обычное дежурство, но к тому времени, как я уезжал, по указанию мистера Терона они уже расходились по домам. Он также велел им не закрывать ворота, хотя обычно он всегда озабочен безопасностью. Я уже двадцать минут здесь, пытаюсь решить, не вернуться ли мне в дом и не проверить ли, как он там. Но он не терпит, когда его, как он выражается, «нянчат», и он может быть… язвительным.

Очарованный своей неожиданно обнаружившейся способностью убедительно врать, Бенни сказал:

— Могу вас успокоить, доктор Пинч. Аптон знает, что мы везём ему сведения такой важности, что они изменят мир, положат конец болезням