Спайк счёл нужным объяснить, почему не заказал десятый.

— Белый шоколад — отстой. Он вообще не шоколад. Белый шоколад — это мошенничество.

Бенни попробовал грушевый тарт, Харпер — чизкейк с мандарином; они пили кофе, наблюдая, как Спайк доказывает, что крэгглы не боятся диабета.

— Этот Ф. Аптон Терон, — сказала Харпер, — якобы стоит миллиарды и миллиарды. По словам Оливера Ламберта, он странный старый тип, почти затворник. Его дом — крепость. Охрана уровня «высший класс», куда серьёзнее, чем у Ламберта. Мы не сможем просто так войти к нему, как вошли к Хэнди Дюроку, и он не будет устраивать вечеринку, куда мы могли бы пригласить себя сами. Ты уверен, что мы сумеем добраться до этого мерзавца?

— Проще простого, — уверенно заявил Спайк, поедая кусок торта. Доев последний кусочек, он вытер рот салфеткой, откинулся на спинку в кабинке и вздохнул. — Это было намного лучше, чем еда у тебя дома, Бенджамин. Думаю, я оставлю чаевые в четыреста процентов.

— Шейн сможет купить новую машину, — сказал Бенни.

— Моя щедрость тебя смутит?

— Я уже смущаться не умею.

— Ты скромный человек, — сказал Спайк.

— Я измотанный человек. Мне нужно беречь энергию для вещей поважнее смущения. Например, для ужаса.

Шейн принёс счёт, и Спайк сказал, что заплатит наличными. Пока великан отсчитывал из пухлой пачки стодолларовые купюры, а сумма чаевых всё росла, невозмутимость официанта прошла испытание. В лучших традициях поколения Непрошибаемых Шейн удерживал каменное выражение лица — выражение человека, который уже давно видел всё, что только можно увидеть, и продолжает своё дело, усталый от мира и равнодушный к материальным удовольствиям. Подняв со стола стопку наличных, он сказал лишь:

— Порядочно с вашей стороны, сэр, — словно превратился в британского дворецкого с той степенью мастерства недосказанности, которую требует эта профессия.

Выйдя из ресторана, Бенни, чувствуя, как поднимается тревога, оглядел ночь в поисках чего-то, эквивалентного троице угонщиков, которые нацелились на них у заправки.

Увидев беспокойство спутника, Спайк сказал:

— Пожалуйста, расслабься, друг мой. За эти многие столетия я служил защитником двадцати девяти других людей вроде тебя — мужчин и женщин, которые были слишком добры для своего времени и своей культуры. Двадцать семь прожили долгую жизнь, полную достижений и благополучия.

— А двое остальных? — спросила Харпер.

— Их убили ужасной смертью, — сказал Спайк.

Хотя до Explorer было, может, футов сорок, а вокруг них раскинулась потенциальная арена боя — парковка, — Бенни остановился.

Одной рукой массируя Бенни затылок, Харпер сказала:

— Господи, Спайк, так это же десятипроцентный уровень провала.

Крэггл явно обиделся.

— Это как-то жестоко, тебе не кажется? Я потерял не десять процентов тех, кто был мне поручен. Скорее уж семь. Кроме того, не я сделал так, что их убили ужасной смертью. Ё-моё, ребята. Мне даже печально, что вы думаете, будто это из-за меня.

— Что… что же тогда? — спросил Бенни.

— Они меня не слушали.

— Кто?

— Эти семь процентов. У них была свободная воля, знаешь ли. Я не был им начальником. Я говорил им, что нужно делать, но они этого не делали — и их убили ужасной смертью.

— Перестань говорить «убили ужасной смертью».

— Но их действительно убили ужасной смертью. Не спрашивай как. Мне пришлось бы тебе сказать. А если бы ты знал как, ты, возможно, никогда бы уже не спал спокойно.

— Даже это — уже слишком много информации, — сказал Бенни. — Зачем тебе вообще было говорить, что двое погибли? Почему ты не оставил это при себе?

— Я обязан быть с тобой честным — честным всегда. Это важный протокол крэггла.

— Некоторые протоколы крэггла, — сказала Харпер, — возможно, очень похожи на белый шоколад.

Она перестала массировать Бенни затылок и похлопала его по плечу — будто успокаивая, что его не убьют ужасной смертью… или будто грустно прощалась.

— Честность — всегда лучшая политика, — настаивал Спайк. — Ты же знаешь, что это так.

Он приложил обе руки к сердцу, словно хотел показать, что его ранили.

— Сделайте мне скидку. В любом случае, со второго раза прошло очень много времени.

— Сколько? — спросила Харпер.

— Девятьсот лет. А первый был за девятьсот лет до этого — когда я был новичком.

— Значит, — сказал Бенни после короткой паузы на подсчёт, — можно сделать вывод, что ты теряешь кого-то раз в девятьсот лет. И теперь снова подошло время.

— Вовсе нет, Бенджамин. Это не закономерность.

— Выглядит как закономерность, — сказала Харпер.

— Ну, это не она. Некоторые добрые люди могут быть удивительно добрыми, но не мудрыми. А я не могу сделать их мудрыми. Вот и всё. Это очень печально. Но так оно и устроено. Доброта плюс свободная воля минус мудрость равняется внезапной и ужасной смерти. Но с тобой этого не случится, Бенджамин, потому что ты мудр. Если я скажу тебе, что нужно сделать нечто, чтобы спасти свою жизнь, я уверен, ты это сделаешь. Понимаешь, эти отношения не только про меня. Это партнёрство. Мы в этом вместе. Мы делим ответственность. Мы с тобой против сил зла.

Харпер сказала Бенни:

— Теперь, когда он всё разложил по полочкам, я вынуждена с ним согласиться. Тебе нужно доверять Спайку. Он поступит с тобой правильно.

— Спасибо, мисс Харпер.

— Пожалуйста. Бенни, ангел-хранитель может защитить тебя от многих бед, но не от тебя самого.

Хотя Бенни понимал, что она права, его всё ещё пугало признание о семипроцентном уровне провала.

— Ладно, но что это за ангел-хранитель такой, который выбивает из плохих парней всё дерьмо?

— Я не ангел-хранитель, — сказал Спайк. — Я никогда не утверждал, что я ангел-хранитель.

— Он никогда не утверждал, что он ангел, — согласилась Харпер.

— Я крэггл.

— Он крэггл, Бенни.

— Я знаю, что он крэггл. Я не знаю, что такое крэгглы, откуда они берутся, какая у них предыстория, но я знаю, что он крэггл.

У него сам собой вырвался вздох.

— Ладно, мы в этом вместе. Я не хотел быть придурком. Я благодарен за то, что мне дали девяносто три процента шанса вернуть жизнь в нормальное русло, и я сделаю свою часть. Я буду настолько мудрым, насколько умею.

— Мы же иногда будем играть