золотом, вздымался более чем на тридцать футов над полом. Стены из полированного красного дерева. Известняковый пол с клетчатой каймой из малахита и чёрного гранита. В центре стоял шестифутовый ореховый стол, французский, возможно двухсотлетней давности, с инкрустацией из слоновой кости, перламутра и серебряной проволоки.

— Архитектор и дизайнер интерьеров были гениями, — заявил Спайк. — Они потратили баснословные суммы, чтобы создать впечатление величия, и при этом применили бесчисленные хитроумные приёмы, чтобы высмеять Х. Эллсворта Терона, доведя всё до чрезмерности — ровно настолько, чтобы возвышенные пропорции и детали стали безвкусными. Они наделили это фальшивое великолепие гнетущим качеством, не уступающим тому, что может навязать самое зловещее готическое здание. Должно быть, Эллсворта Терона они ненавидели всей душой.

— Значит, у белого, белого, белого всё-таки есть свои достоинства, — сказал Бенни.

— Никаких. Это просто другой вид кошмара.

В дальнем конце вестибюля две изогнутые лестницы с позолоченными бронзовыми перилами весом в несколько тонн вели разными путями к одной и той же галерее второго этажа. Харпер промчалась мимо Бенни, спеша наверх искать спальню, где ради её же безопасности держали очередную Арабеллу.

Справа от вестибюля открытые двери вели в огромную библиотеку с антресолью, персидскими коврами драгоценных тонов и несколькими парами массивных французских кресел, обитых тканью с узорами вроде fleur-de-lis. Хотя комната была такой же старой, как и весь дом, она выглядела так, будто её собрали совсем недавно и ещё не успели обжить.

Слева от вестибюля, за другой парой открытых дверей, находилось нечто вроде мужской гостиной с громадным камином из чёрного гранита. Рубиново-красные кожаные диваны и такие же кресла. Бильярдный стол. Бар с восемью табуретами. За стойкой бара — пёстрая фреска: люди в форме на конях доблестно мчатся по пейзажу, усеянному мёртвыми солдатами и прорезанному лентами пушечного дыма, — возможно, по мотивам «Атаки лёгкой бригады» Альфреда лорда Теннисона. Здесь мужчины могли бы собираться без дам на бренди после ужина, сигары и настолько затхлые разговоры, что без открытого окна рисковали бы задохнуться.

Бенни и Спайк пересекли вестибюль к ещё одной паре дверей, за которыми находилась гостиная больше профессионального теннисного корта, с несколькими зонами для сидения. Свет лился с двух огромных хрустальных люстр и исходил от ослепительного множества великолепных ламп Tiffany. По плану Бенни задержался в дверях, а Спайк шагнул через порог.

Даже со своего места он видел человека, сидевшего справа в кресле у приставного столика. В девяносто лет Ф. Аптон Терон не выглядел на свой возраст. Он выглядел гораздо старше. Возможно, его голова и не была крупной картофелиной, которая высохла до почти полного исчезновения влаги; однако складки сморщенной и ломкой кожи, свисавшие по его лицу, требовали более пристального осмотра, прежде чем картофельную гипотезу можно было бы опровергнуть. Какого бы цвета ни были когда-то его волосы, скорее всего, какое-то время они были белыми, прежде чем окончательно приобрести болезненно-жёлтый оттенок рваного шёлка с больного кукурузного стебля. Поскольку Бенни хотел быть великодушным, он предположил, что когда-то нос Терона был таким же прямым и точёным, как у любого, кто родился в истоках новоанглийского общества, а нынешнее его чудовищное состояние — либо свидетельство дегенеративного ринологического недуга, либо следствие десятилетий крайнего злоупотребления алкоголем. Распухший, бесформенный, странно смятый на кончике, темнее бледного лица вокруг, оплетённый выступающими красными капиллярами, этот нос вряд ли выглядел бы более тревожно, даже если бы его когда-то откусила игуана, проглотила, потом его извлекли бы из желудка рептилии и пришили обратно хирургом, так и не окончившим медицинскую школу. Несчастный вид Терона открыл в Бенни кран сострадания. Сочась жалостью к одному из тех, кто намеревался разрушить его жизнь, он чувствовал себя идиотом, но жалость всё равно сочилась, как протекающий кран.

— Джентльмены, я сижу здесь, наслаждаюсь рутбиром и с удовольствием предвкушаю ваш приход. — Голос Терона был столь же приятен, сколь отталкивающим было его лицо. — Прошу, присядьте со мной и давайте уладим это недоразумение. Входите, мистер Кэтспо, входите. Возможно, господа тоже хотят рутбира.

Бенни остался в дверях, оглядывая гостиную и притворяясь, будто ошеломлён великолепием этого места.

— Какая комната. Какой дом. Какая ночь, чтобы её запомнить.

Если бы он вошёл в комнату до того, как Харпер вернётся с гигантским белым кроликом, он, вероятно, умер бы скорее рано, чем поздно; умереть было бы несправедливо по отношению к его личному крэгглу, у которого тогда процент неудач приблизился бы не к семи, а к десяти.

Спайк стоял сбоку от кресла Терона и смотрел на него сверху вниз, как на мерзость, выползшую из канализационной решётки.

Глядя на гиганта снизу вверх, Терон изобразил улыбку — щель на сдувающемся пляжном мяче.

— И как вас зовут, сэр?

— Спайк.

— Мистер Спайк, могу я спросить, каково ваше положение по отношению к мистеру Кэтспо?

— Нет.

— Он мой дизайнер интерьеров, — сказал Бенни. — Я не умею сочетать цвета, поэтому у меня дома всё в основном сводится к белому, белому, белому. Не считая пятен от вина и еды, которые не оттираются. Я наконец вынужден признать, что таланта к декору у меня нет. И с женщинами я тоже ошибался. В наших отношениях Джилл была ножом для стейка, а я — десертной ложечкой, как и говорил Толстяк Боб. Боб. Как и говорил Боб.

Где Харпер Харпер?

Час кролика

На втором этаже Палаццо дель Конильо обнаружилось ошеломляющее количество комнат в трёх крыльях. Элегантно обставленные гостевые спальни, каждая со своей ванной. Макет железной дороги с, казалось, целой милей путей, вившихся через миниатюрные деревушки, горы и долины, уходивших в туннели и перебегавших по мостам. Игровой зал с двадцатью пинбольными автоматами.

Она рывком распахнула дверь в спальню-гостиную, где по телевизору шло игровое шоу. Женщина лет пятидесяти с небольшим, в халате и домашних туфлях, испуганно вскочила с кресла; лёд звякнул в стакане виски у неё в правой руке. Судя по тому, что эта комната была меньше и обставлена скромнее других, Харпер заключила, что попала в крыло прислуги.

— Ты кто? — спросила женщина.

— Твой худший кошмар, — сказала Харпер и в ту же секунду поняла, что прозвучало это нелепо.

— Милая, мой худший кошмар не разгуливает весь в жёлтом, в розовой бейсболке и с хвостиком.

— Не вздумай со мной шутить. Только попробуй. Я ищу Арабеллу. Я её забираю.

— Похитительница? О, это прелестно. Это восхитительно. Он заплатит миллион. Десять