— Проблема решена, — говорит Кеннет. — Идем, девочки уже горят желанием познакомиться с тобой. Завтра я покажу тебе еще больше местности.

В гостевом доме одна спальня. Я бросаю сумку на пол и выбегаю наружу, чтобы не потеряться в фантазиях о том, как делю постель с милой рыжеволосой дамочкой, которая скачет на моем члене, пока мы оба не выдохнемся.

— Они заберут твою девушку, — говорит Кеннет, ведя меня к большому красно-черному амбару.

Мою девушку?

— Они там пищат и хихикают, как подростки.

Мое сердце теплеет за нее. Оказаться в центре большой любящей семьи — это то, чего она жаждет. Это не самое худшее чувство в мире, но оно не дается мне естественно. Оно неудобное, как новая пара парадных туфель, и мне понадобится время, чтобы привыкнуть к такому типу семейной жизни.

— Она не моя девушка. Мы просто… — зачем я ему это объясняю? — Это ничего серьезного.

— Так всегда бывает в начале, — смеется мой дядя.

— Я скоро должен вернуться домой, — зачем я продолжаю говорить? — Это ни к чему не приведет. Компания нуждается во мне.

— Нуждается? — на мое растерянное выражение лица он отвечает: — Ты управляешь не семейной лавкой. Это империя. В таком размере она самодостаточна.

— Я не могу все бросить. Моя мать, Джеки…

— Я не могу говорить тебе, что делать, сынок. Я столько всего упустил, не видя, как ты рос, — он качает головой и обнимает меня за плечи, на этот раз я не так напряжен. — Эта ферма — крупнейший поставщик для ресторанов и магазинов в штате, — говорит он с гордостью. — Мы переживали трудные времена. Но у меня всегда была Линда рядом. Можно построить бизнес, не будучи погребенным им. Мы построили все вместе. Эту прекрасную семью и ферму. Без них это ничего бы не значило.

Простая логика этого человека обезоруживает меня.

— Это работает не у всех.

Кеннет усмехается, развлекаясь.

— Я видел, как ты на нее смотрел. Готов поставить всех своих коз, что ты не планировал проводить с нами много времени.

Моя мать отправила меня сюда без всякого контекста.

— Я не знал…

— Все в порядке, сынок. Я тоже не могу отказать своей Линде ни в чем.

Семья приносит еду в амбар, длинный стол ломится от блюд, от которых слюнки текут. Моя тетя гордится тем, что все ингредиенты выращены на ферме. Груда знакомых сладостей привлекает мое внимание. Два круглых бисквита, похожих на шоколадный торт, с белой кремовой начинкой, которые всегда стояли в холодильнике моих родителей, всплывают в памяти.

— Я помню это, — теперь я понимаю, почему табличка была знакомой. Это был логотип на белой картонной коробке, которую я всегда находил в холодильнике незадолго до дня рождения.

Глаза моей тети блестят от непролитых слез.

— Как жаль, что я не могла делиться ими с тобой тогда.

Горькая обида заливает мои внутренности. Меня лишили любви и заботы семьи, и я даже не знал об этом.

Я нахожу Элизу разговаривающей с моими кузенами и другими гостями, пришедшими на вечеринку. Она выделяется с грацией водяной лилии в чистом пруду. Это не цветочное платье и не прическа. Это улыбка и блеск в ее глазах, когда они шутят.

Моя девушка прекрасна.

Несмотря на тревожные звоночки в голове, я расслабляюсь и веселюсь, пока Линда и Кеннет представляют меня целой ветви семьи. Они принимают меня без осуждения и рассказывают истории о том, как моя мать росла в этих краях. Интересно, как моему отцу удалось стереть все связи с ее семьей. Скучала ли она по ним?

Пока мой дядя окружен любящей семьей и друзьями, Ангус Роулингс превратил бы это в деловую возможность. Я не могу не представить, каким человеком я бы стал, если бы у меня была возможность проводить здесь лето, в окружении шумных кузенов и доброжелательных родственников.

Элиза то появляется, то исчезает из моего поля зрения, но я никогда не теряю ее из виду. Она смеется и танцует — видение, вибрирующее жизнью, маяк света, притягивающий меня.

Радость льется из нее, как радиоволны, и меня охватывает такое волнение, когда я вижу ее такой расслабленной в кругу моей семьи. Это вкус того, что могло бы быть.

Могла бы это быть моя жизнь?

Я хмуро смотрю на свой второй бокал рома, сделанного в Мэне. Узел застревает глубоко в горле, и я оставляю бокал на первой попавшейся ровной поверхности. Где тот мятный лимонад, о котором моя тетя так распиналась?

— Это место занято? — игриво спрашивает Элиза, кивая на скамью.

— Я думал, ты сегодня больше не заговоришь со мной, — дразню я ее.

Она резко поворачивает голову, и соломенно-рыжие пряди касаются моей челюсти.

— Прости. Ты знакомился со своей родней, — она звучит виновато. — Я хотела дать тебе приватность.

Музыканты замедляют темп до нежной мелодии, и мое тело действует само.

— Ты можешь это исправить, — я протягиваю ей руку, надеясь и боясь, что она согласится.

Элиза улыбается, глаза сияют, ее теплая ладонь крепко сжимает мою, пока мы пробираемся между другими парами. Пыльные доски пола скрипят под нашим весом, когда я притягиваю ее ближе, покачивание ее тела отзывается в каждом моем волокне.

Она понижает голос:

— Ты вписываешься сюда больше, чем думаешь.

— Я не знаю, как к этому относиться, — я позволяю правде выскользнуть. Но я бы не прочь это выяснить.

Голос певца вибрирует от эмоций, изливая проникновенную ностальгию о маленьком городке, потерянной любви и запахе сосен.

Я пойман в плен ее взгляда, не в силах отвести глаза. Ныряя в омуты теплой карамели, мое внимание сосредоточено на точках, где наши тела соприкасаются. Пульс, бьющийся в ее запястьях, задает ритм моему сердцу.

Амбар и вечеринка становятся блеклой акварелью из людей, деревянных балок и сухого сена.

— Тебя тоже учили танцевать?

— Да, но не так, — моя хватка становится крепче, незнакомая собственническая жилка бежит по венам. — Это считается крайне неприличным.

Ее губы приоткрываются, их мягкость манит меня попробовать их на вкус.

— Мы не хотим испортить твою репутацию и погубить твои перспективы, — она тихо смеется.

— Ты можешь губить меня сколько хочешь, Элиза, — я знаю, что стою на краю, на грани точки невозврата, и импульс не остановить.

Гирлянды над нами отбрасывают золотистое сияние, переливающееся в карих и золотых искорках. Цвета в ее радужках меняются, распускаясь, как шелковые лепестки. Распускающиеся темные пионы, такие нежные и красивые, затягивающие меня в свой завораживающий танец.

Я хочу сказать ей, как она прекрасна, но мой язык