правителем. Только вот этого не будет. Как герцог Блэкстон лишил Равехолл поддержки, так и король не собирался отправлять войско так далеко и оставлять столицу незащищённой.

Вассалам предстояло разбираться в одиночку. Кто победит — того наградят. Кто проиграет — не вспомнят и добрым словом.

— Увидимся на бранном поле, сир, — сказал барон Стэнли напоследок и тронул коня, показывая всем, что мы возвращаемся.

Гарет потянул поводья, и мы направились следом. И потому оскорбление от Роберта прилетело в спину.

— Он убил твоего мужа! Ты даже траур не относила и уже раздвинула колени перед убийцей!

И это говорил человек, который набросился на меня в лесу!

Его грязные, унизительные слова несильно меня задели, ведь в них не было правды. Но они заставили сердце разгневанно стучать о рёбра и сдавили грудь, что я с трудом могла дышать. Не от обиды, нет. От горячей ярости, которая растекалась по телу.

Но прежде чем я нашлась с ответом, резкий звук разорвал воздух: барон Стэнли повёл коня вперёд, поставив себя между мной и Робертом, так, что теперь вся тяжесть его фигуры в доспехах заслоняла меня.

— Ещё слово — и я заставлю тебя проглотить его вместе с зубами!

Его рука легла на эфес меча. И хотя клинка он не вынимал, в воздухе ощутимо запахло бурей.

— Довольно! — вмешалась леди Маргарет, опомнившаяся первой. — Погибайте от голода, если велит душа, и не молите потом о пощаде, — бросила она напоследок и кивком показала бывшему кастеляну Равенхолла повернуть коня.

Они уехали, и следом потянулся Роберт и рыцари, что держали его стяги.

Я услышала глухой приказ барона Стэнли: он также велел возвращаться в замок. Он замыкал наш отряд, а стоило ступить в замковые ворота, мужчина словно испарился в воздухе. Я поискала его взглядом, желая поговорить, но он исчез со двора раньше, чем мне помогли спуститься с лошади.

С того дня началась осада Равенхолла.

Утром и вечером с дальних холмов доносился звон и ржание лошадей — рос вражеский лагерь. Сначала Роберт выставил только дозоры и конницу, будто желал нас запугать самим видом множества знамён. Потом начались вылазки: то перехватят воз с сеном или дровами, то подожгут уже увядшую, вытоптанную траву.

В замке же изменилось немногое. Только стража на стенах теперь не уходила даже ночью, и факелы горели до рассвета, а во дворе гулко стучали молоты: кузнец и его подмастерья без устали точили оружие и ковали новые наконечники для стрел. Я велела вынести из кладовых мешки с зерном и пересчитать каждый до последнего, сама ходила с Беатрис по кухне, проверяя, как распределяют остатки муки и сушёных овощей. В большой зале по вечерам зажигали меньше свечей, а дрова жгли лишь нескольких очагах.

Было неуютно и страшно, но, вопреки моим опасениям, в самом замке паники не чувствовалось. Словно осада для людей была чем-то если не привычным, то весьма обыденным, и к ней готовились так же, как к суровой зиме. Всё делалось быстро, но без криков и слёз. Каждый знал своё место и свою работу.

Во многом благодаря барону Стэнли, который отдавал распоряжения спокойно, будто речь шла не о жизни и смерти. Никогда не повышал голоса, и оттого его слушали внимательнее, чем если бы он кричал. Люди тянулись к нему, и даже маркиз Нотвуд и Ретфорд держали язык за зубами, когда барон входил в зал.

Только со мной всё изменилось.

С того дня, когда Роберт выкрикнул своё мерзкое оскорбление, барон Стэнли отгородился невидимой стеной. Он больше не искал моего взгляда, не заговаривал первым и, если обстоятельства вынуждали нас оказаться рядом, говорил предельно сухо и по делу.

Он намеренно избегал меня, и с удивлением я осознала, что его молчаливая отстранённость ранила сильнее, чем любые слова. Роберт достиг своего: его выкрик гнилым семенем лёг между нами.

И однажды вечером я решилась.

Я дождалась, пока дыхание Беатрис станет ровным и глубоким. Она спала, отвернувшись к стене, и в дрожащем свете свечи её лицо казалось по-детски спокойным. Сердце бешено колотилось, будто я собиралась на преступление. В каком-то смысле так и было.

Я медленно поднялась с постели, бесшумно ступая по каменному полу. Накинула поверх плотной ночной рубахи тёмное шерстяное платье — первое, что удалось ухватить из сундука. Оно было грубым, простым и подолом закрывало щиколотки. Сверху набросила плащ с капюшоном и спрятала под ним волосы. Сунув ноги в кожаные башмаки и стараясь не скрипнуть дверью, я приоткрыла её ровно настолько, чтобы протиснуться в коридор.

Холодный воздух ударил в лицо. Замок спал: только где-то далеко слышались шаги стражника и потрескивание факелов. Каменный пол был ледяным даже сквозь подошву, и, торопливо идя по переходам, и я всё время боялась, что меня остановит дозорный или встретится кто-то из рыцарей.

Но никто не появился.

Дверь в его келью была приоткрыта. Внутри горела одна свеча, и её дрожащий свет выхватывал из полумрака фигуру барона. Он сидел, склонившись над столом, и резко поднялся, когда услышал мои шаги. Рука сама собой метнулась к поясу, к кинжалу, но пальцы застыли на рукояти, когда мужчина увидел меня. Тень от свечи дрожала на его лице, делая скулы резче, а взгляд — настороженным, почти хищным.

— Миледи? — голос прозвучал глухо, с хрипотцой. — Что-то случилось?

В его глазах промелькнула не только тревога, но и изумление: барон Стэнли ждал кого угодно, но не меня, явившуюся в эту позднюю пору.

— Случилось, — сказала я и плотно закрыла за собой дверь.

Глава 50

Никогда бы я не назвала барона Стэнли уязвимым, но именно таким он предстал передо мной в миг, когда мы остались наедине в тесной келье, отрезанные от всего мира толстыми стенами и тяжёлой дверью.

— Вы меня избегаете, и я пришла узнать почему.

На его напряжённой шее, на которой я видела натянутые жилы, с силой дёрнулся кадык, словно мужчина попытался вытолкнуть из себя что-то. Но слова застряли.

— Вы знаете почему, — наконец произнёс он глухо и отвёл взгляд.

Только вот в келье было негде спрятаться, и сбежать он не мог.

— Бывший маркиз уже распускает о вас грязные слухи, а в этом замке глаза и уши есть даже у стен, и... — барон с каждым словом говорил всё увереннее, словно справился с изначальным оцепенением и даже испугом.

— И я пришла, чтобы у слухов появилась хотя бы почва, — перебила я его и услышала короткий, судорожный вздох.

А затем сняла капюшон, и не