Федеральные агенты упоминали Зика во время беседы в комнате мотеля.

Я прищуриваюсь, подойдя к нему, и он смотрит на меня, а затем снова переводит взгляд на небо.

– Назови мне хоть одну вескую причину, по которой я не должна тебя убить, Иезекииль.

Он замолкает, так и не донеся сигарету до рта.

– Мне рассказали, что ты все знаешь. Он звонил мне вчера вечером, пытался убедить уйти. Программа защиты свидетелей или еще какая-то фигня.

– И почему же ты этого не сделал? – сунув руку под юбку, я вытаскиваю пистолет из кобуры и кладу его на садовый столик.

Я ожидала, что буду зла на него, но, видимо, когда ты отказываешься от фамилии Уэстерли с ее репутацией, люди, ее предавшие, начинают волновать тебя гораздо меньше. И все же мне больно осознавать, что он предал меня, не заботясь о том, что со мной произойдет.

– Как ты мог?

Он со вздохом наклоняется ко мне и впервые глядит прямо в глаза.

– Они не оставили мне выбора.

– Выбор естьвсегда.

– Ты знаешь, что случилось с моим отцом, когда он загремел в тюрьму? Он превратился в чью-то сучку, а затем его измордовали до неузнаваемости и повесили на стропилах. Над ним до сих пор смеются, – он мрачно качает головой. – Ты думаешь, я хочу так закончить? Я был вынужден жить, как он. Но я не хочу умереть, как он.

– И ты заключил сделку, – добавляю я.

– Я заключил сделку, – кивает он.

Я постукиваю пальцами по своему «Иглу».

– Знаешь, на самом деле ты просто трус.

Из его ноздрей валит дым.

– Ты права. Я трус. И это, черт возьми, меня пугает. Я всю жизнь прожил, равняясь на своего отца. Он был для меня богом. И ему было бы противно видеть, в кого я превратился… Но я тот, кто я есть.

Я не отвечаю, поскольку у меня нет сил спорить. И хотя во рту у меня все еще ощущается горечь от его предательства, я понимаю, каково это – жить в тени своего отца, желая вырваться на свободу. Я не могу упрекать его за это, как бы мне этого ни хотелось.

– Ты собираешься меня убить? – спрашивает он, когда я встаю и хватаюсь за пистолет.

– Нет, – вздыхаю я. – Но я больше не хочу тебя видеть. Никогда. Жить, сгорая от стыда, что ты никогда не станешь и вполовину таким, каким был твой отец, больнее, чем любая пытка, которую я могу для тебя представить, – обойдя стол, я останавливаюсь перед ним. – Надеюсь, однажды, Иезекииль, ты обретешь покой.

– Я не заслуживаю твоего сочувствия, – шепчет он, упершись взглядом в колени.

Я сглатываю комок в горле.

– Нет… не заслуживаешь. Но я все равно его тебе дарую.

Я убираю пистолет в кобуру и прохожу мимо него в лес. Меня не заботит, увидит ли он, куда я направляюсь.

Глава 38

Эвелина

Я потратила три часа на подготовку, прежде чем отправить сестре сообщение с просьбой встретиться в теплице. Я предложила «ввести ее в курс дела», извинившись за то, что вчера отказалась это делать. Ее ждет смерть – и я собираюсь сполна насладиться этим зрелищем.

Я спокойно сижу посреди коридора, скрестив ноги и закрыв глаза, прямо перед дверью, ведущей в оранжерею. Тихий топот ног по лестнице, ведущей в потайной шкаф, заставляет меня встрепенуться. От возбуждения у меня бегут по спине мурашки. Ядолгие годы ждала этого момента.

Я с улыбкой поднимаю на нее глаза.

– Привет, Дороти.

– Что ты делаешь? – спрашивает она, оглядываясь по сторонам. – Где папа?

– Он сейчас придет, – спокойно отвечаю я и встаю. Затем я направляюсь к двери, чтобы прижать палец к сканеру, но Дороти меня опережает. Загорается зеленый свет, все открывается. Это заставляет меня нахмуриться: Коди, должно быть, еще не успел взломать систему.

Хотя это уже не имеет значения.

Она заходит в оранжерею, морща нос.

– Знаешь, для таких красивых цветов запашок от них так себе, правда?

– Это субъективно, наверное, – бормочу я и прохожу мимо нее шурша своей черной юбкой. – Сюда.

Я провожу ее через два акра[21] цветов на разных стадиях цветения к лаборатории в глубине помещения, включаю свет и направляюсь к металлическому столу в центре комнаты, на котором разложен мой химический набор. Я уже все приготовила.

– Вау, это… впечатляет, – произносит Дороти, расхаживая по помещению. Когда она смотрит на свет маленькую мензурку, ее глаза расширяются.

– Да, – отвечаю я, наливая воду в маленькую металлическую миску.

– Что ты делаешь? – она нависает над столом, пытаясь рассмотреть, чем я занимаюсь. – Ты же должна все объяснять, верно? Иначе, как мне научиться?

– Просто подготавливаю все, чтобы показать тебе, как это работает, – улыбаясь, объясняю я.

– Ой. Ну, ладно, – она с сомнением приподнимает бровь. – Ты какая-то странная.

– Знаешь, – начинаю я, – я хочу извиниться перед тобой, Дороти. На днях я перегнула палку. Не знаю, о чем я тогда думала.

Она подозрительно прищуривается.

Я смеюсь.

– Помнишь, что ты сказала мне той ночью на яхте? Кое-что из этого по-настоящему запало мне в душу.

– Правда? – недоверчиво переспрашивает она.

– Правда, – повторяю я, снимая миску с горелки и берясь за лежащую рядом иглу. – Ты сказала, что, если я надену туфли Нессы, возможно, они приведут меня к ней. И знаешь, у меня тогда возник огромный соблазн это сделать, потому что в моей жизни не было никого роднее и ближе Нессы.

– Я оказала всем нам услугу, – усмехается она. – Несса была той еще стервой. Вечно вставала на пути, все должно было крутиться вокруг нее. Ты не устала так долго жить в ее тени? Я-то уж точно.

Я запрокидываю голову и хохочу. Смех получается высокий и напряженный, слишком пронзительный даже для моих ушей.

Глаза Дороти расширяются.

– Ты, блин, совсем спятила.

– Да, – усмехаюсь я. – Так поговаривают.

Я набираю шприцом яд, а затем поднимаю его к свету и щелкаю по цилиндру, избавляясь от пузырьков воздуха.

– В любом случае, – продолжаю я, – я решила, что будет глупо с моей