Он подплыл к столику, лоснясь от пота и любезности, и Савелий по привычке начал приподниматься.

Губернатор его и не заметил. Он отодвинул Савелия плечом и навис над креслом Степана, расплываясь в улыбке.

— Степан Васильевич! Дорогой! — Голос был масляный и заискивающий. — Вот вас-то мне и надо. Дайте обниму, земляк, считай, соседи! Что ж вы в углу, с этими… — он мазнул по мужикам брезгливым взглядом, — с публикой. Пойдёмте, посидим, как люди. Коньячку, разговор приватный имеется.

Степан медленно поднял на него глаза.

— Какой разговор.

— Да наш, наш разговор, государственный! — Губернатор понизил голос, наклонился, обдав столик парфюмом. — Времена-то нынче лихие, верно? Надо своим за своих держаться — единым фронтом. Вы при Лорде в чести, словечко за человека замолвить можете, а человек в долгу не останется, всё по-людски, по-благородному… — Он многозначительно потёр пальцами. — Сочтёмся.

Над столиком стало очень тихо. Мужики вжались в диван. Савелий затаил дыхание — он знал этот танец наизусть, видел тыщу раз, и знал, чем он кончается: маленькие отползают, большие договариваются.

Степан поднялся.

Он спокойно встал, но в этом неспешном движении было что-то такое, отчего губернатор невольно качнулся назад. Они были одного роста и смотрели глаза в глаза. И всё же рядом со Степаном холёный областной губер вдруг словно усох, сделался меньше и жиже.

— Вы, кажется, ошиблись столиком. — Голос Степана был холоден. — Тут не ваше собрание. Тут люди о деле говорят. О прорванных трубах и многом другом. — Он чуть склонил голову. — Вам это незнакомо, как я погляжу.

Улыбка сползла с лица губернатора.

— Степан Васильич, вы не так поняли…

— Понял я хорошо. — Степан не повысил голоса ни на ноту. — Долю мне суёте за заступничество. Только заступаться я за вас не стану и денег ваших не возьму. — Он усмехнулся, без тепла. — Приберегите их. Завтра, когда ОКО начнёт зачитывать ваши дела вслух, — вот тогда и поглядим, на что они сгодятся. Но боюсь, ни на что.

В фойе будто выключили звук. Где-то у стойки звякнул о блюдце стакан — и тут же стих, словно его придержали рукой. Десятки холёных лиц повернулись к их углу, и в десятках глаз плеснул животный страх.

Губернатор стал серым. Открыл рот, закрыл и не нашёл слов. Потом неловко, бочком попятился, забыв и про коньяк, и про приватный разговор, и про единый фронт. И растворился в толпе, оставив за собой шлейф парфюма.

Савелий смотрел на всё это и не верил глазам.

При нём, на его глазах, наместник Эдема осадил губернатора и тот уполз, поджав хвост, как нашкодивший пёс.

Мир перевернулся. Тот, прежний, где сила всегда была за такими вот лоснящимися, а правда — за слабыми и битыми, — этот мир и правда закончился. Савелий видел его конец собственными глазами, здесь, в раззолоченном фойе, и сердце у него колотилось гулко и радостно.

— Вот так, мужики. — Степан опустился обратно в кресло, будто ничего и не было. — Не та нынче власть, чтоб её деньгами покупать. Запомните.

* * *

Наутро их повезли в Центральный парк.

Савелий ждал чего угодно, но… попал в сад. Только сейчас над клумбами и аллеями стояла иная сила. По периметру, через каждый десяток шагов, темнели фигуры в тяжёлой броне. Это были штурмовики Эдема. От них веяло такой спокойной готовностью убивать, что у Савелия похолодело под ложечкой.

А у ворот играл военный, духовой оркестр.

Савелий не сразу понял, что не так, а потом узнал мелодию, и мурашки побежали по хребту — старый Имперский Гимн. Древний, суровый, из времён, про которые дед рассказывал шёпотом, — когда император был императором, а земля была общей, заводы народно-государственными, а за украденный казённый рубль ставили к стенке без долгих разговоров. Гимн грозно гремел над цветущим парком, как поступь чего-то огромного и справедливого, давно похороненного и вдруг восставшего из могилы.

Под эту музыку и подъезжали кортежи элиты.

Вот тут Савелий и понял всю соль. Холёные господа выбирались из машин и каждого будто окатывало кипятком. Лица их перекашивало, ведь они узнавали гимн, который ненавидели лютой ненавистью, потому что эта музыка была им приговором, памятью о временах, когда таких, как они, не холили, а выводили в расход. Гимн жёг им уши. Корёжил нутро.

Но кругом стояли штурмовики, и забрала их слепо смотрели на гостей, поэтому элита держала лицо. Натягивала улыбки, кивала в такт, делала вид, будто всё чудесно, всё по плану, будто этот древний гимн ласкает им слух, а не сулит петлю.

Савелий поглядел на эти кислые, сведённые судорогой физиономии и его разобрало.

Он покосился на Петровича. Тот стоял пунцовый, надув щёки, и мелко трясся, давя хохот. Никитич отвернулся, прикрыл рот кулаком, плечи у него ходили ходуном. Грузному, видать, было совсем худо — он уставился в землю и сопел, как закипающий чайник.

— Не балуй, мужики, — просипел Петрович сквозь зажатый смех. — Не балуй, не на похоронах же…

Но в том и беда была, что вроде как на похоронах. На отпевании того сытого мира, что тридцать лет жрал страну в три горла. А покойник на этих похоронах ещё ходил, дышал, кривил рожи и натужно улыбался под собственный погребальный марш.

Савелий прыснул в ладонь и тут же закашлялся, пряча смех. Сроду он не видел ничего слаще. Стоял посреди цветущего парка, под суровую медь старого гимна, и смотрел, как корёжит спесивых, и душа у него пела.

Поделом. Ох, поделом.

А потом за воротами, на главной аллее, элиту ждал второй удар.

Никакого банкета — ни хрусталя, ни шёлковых скатертей, ни лакеев с подносами. Вдоль аллеи стояли простые дощатые столы, а в торце дымили армейские полевые кухни. Над ними плыл крепкий дух солдатской перловой каши, с тушёнкой, что Савелий едал в молодости на сборах.

А за столами сидела детвора.

Местная ребятня деловито уплетала кашу из алюминиевых мисок. Чумазые, румяные, серьёзные, они орудовали ложками так, будто делали важнейшую на свете работу. Им подкладывали добавку, и они только кивали, не отрываясь, — едоки что надо.

Холёные господа потянулись мимо этих столов, и Савелий залюбовался.

Элита приехала на пир — ждала икры, балыков, выдержанных вин. А получила запах казённой перловки и вид жующей детворы, мимо которой надо было протискиваться в своих дорогих костюмах, глотая голодную слюну. Их корёжило — Савелий