Антон начал с угрозы. Коротко, цифрами и фактами: сколько периметров слабеет, с какой скоростью, сколько осталось до прорыва по самому трезвому счёту. Прорыв он подал как данность, потому что данностью оно и было.

Потом он перешёл к главному. К тому, чего Эдему недостаёт, чтобы встретить волну и устоять. Им нужно был железо и бронетехника, и если это достать еще было возможно, то далее… все упиралось в людей.

Антон вписал это первой строкой, потому что это и было корнем всего. Воевать с Разломами некем. Стражи держали свой регион, покуда фронт был размером с регион, — и держали блестяще. Но Империя огромна, а Стражей горстка, и растянуть эту горстку на тысячи вёрст багровых зон не выйдет при всём геройстве. Нужна сила иного порядка. Нужна обученная, единая армия охотников.

Молот стиснул зубы и вынес приговор старому миру.

Гильдию Охотников — этих нужно разогнать! Ту, что когда-то была щитом державы, а ныне выродилась в сборище торгашей, гниющее изнутри. На её месте поднять свою армию против Разломов под единым началом Эдема. И не из сытых наёмников, что бегут при первом реве твари, — таких хоть тыщу собери, толку с них на ломаный грош. Нужно собирать из тех, кого обучат с нуля, выкуют и сплавят в настоящих бойцов. Молот знал, как это делается. Сам так выковывал Стражей.

А значит — мобилизация. Сгрести под ружьё всех, кто годен, и гнать через учебные лагеря, не жалея ни пота, ни времени, которого и так в обрез.

Дальше Антон уткнулся в то, что бесило его сильнее всего, — в нехватку учёных.

Воевать с Разломами вслепую, как воевали до сих пор, — значит класть людей зря. Нужны те, кто разберёт эти язвы по косточкам: отчего набухают, как глушить, чем бить наверняка. Нужны артефакторы, маги, исследователи — целая школа, единая база, где знание стекалось бы в один котёл и ковало оружие против напасти.

А этих людей не было. Точнее, были — да растащены. Кланы расхватали лучших артефакторов и магов по своим вотчинам, заперли по личным лабораториям, заставили клепать побрякушки ради хозяйской спеси. Цвет державной науки гнил по углам, обслуживая чванство богатеев, пока страна шла под нож.

Молот вписал и это. Изъять из клановых клеток, свести воедино, посадить за настоящее дело. Все головы державы — в один кулак, на одну задачу.

Он откинулся и перечитал готовое.

Выходило страшно. Произвол, попрание вольностей, конец уютного старого мира, где всякий клан сидел на своей кубышке и плевал на соседа через забор.

Антон усмехнулся. Право — пустой звук для того, кого через пару месяцев сожрёт тварь, полезшая из лопнувшего периметра.

Он раскладывал перед Лордом голую правду, цену и средство. Решать было Воронову, ему одному, но где-то в нутре Молот знал, что Лорд рассудит так же. Потому что Воронов, как и он сам, умел считать.

Антон собрал доклад воедино и поставил точку.

Готовый доклад Антон сбросил на защищённый кристалл. Вся беда державы уместилась на этой грани, вся правда о волне, что вот-вот хлынет. Молот покрутил его в пальцах и зажал в кулаке.

На Совет он не поедет.

Была минута, когда он рвался туда, к Лорду, встать за его плечом среди этой раззолоченной своры. Но он одёрнул себя сразу. Его место не в зале под фанфары. Каждый винтик в большой машине Воронова знал свой узел, и узел Молота был здесь — на периметре, у багровых зон, спиной к стране и лицом к Разломам. Пока Лорд работает скальпелем в столице, кто-то должен держать щит на границе.

Антон поднялся, подошёл к карте и снова уставился на тлеющие красным пятна. Они будто стали ярче за этот час. Или просто глаз привык выхватывать беду.

«Давай, Лорд, — думал он, не отрывая глаз от красных зон. — Тряхни эту жирную свору как следует. Вытряси из них всё до последнего. Забери их заводы, их земли, их умников, запертых по клеткам. Забери их самих, если упрутся. Не жалей — они не пожалели бы».

Он знал, что просит страшного. Знал, что говорит языком войны, а не закона, и что языком этим обрекает старый мир на слом, но иначе не выходило. Иначе арифметика не сходилась.

«Потому что если мы не бросим всё это в топку сейчас, прямо завтра, — додумал Антон, — то послезавтра бросать будет некому. От нас останется один пепел. И некому будет даже вспомнить, ради каких таких вольностей мы дали себя сожрать».

Он постоял ещё, потом сунул кристалл во внутренний карман, к самому сердцу, развернулся и пошёл к выходу из бункера — туда, наверх, к своим Стражам, периметру и настоящей войне. Свою часть он сделал.

Остальное решит тот, кто умеет считать.

Глава 25

В фойе отеля «Империал» Савелий чувствовал себя картофелиной, закатившейся в хрустальную вазу.

Кругом сиял мрамор, дробился в зеркалах свет огромных люстр, тянуло дорогим парфюмом и кофе. В этом великолепии, сбившись в кучку у дальней стены, жались провинциальные мэры — Савелий, Петрович, грузный мэр, который представился как Никитич, и ещё пяток таких же бедолаг с окраин. Они держались вместе, плечом к плечу, как мелкое зверьё в чужом лесу, и старались не отсвечивать.

Вокруг фланировала элита. Холёные господа в костюмах ценой с годовой бюджет городка Савельева цедили коньяк, перешёптывались, промокали платочками потные лбы. Страх висел в воздухе наравне с парфюмом. Савелий чуял его кожей и оттого вжимался в стену ещё крепче.

— Гляди-ка, — шепнул Петрович, толкнув его локтем. — Едут.

Напротив стеклянных дверей остановились строгие, матово-чёрные, от чего фойе разом притихло. Из машин вышли двое.

Савелий узнал переднего сразу и обмер.

Приехал тот самый Степан Васильевич мэр Воронцовска — настоящая легенда. Савелий представлял его себе этакой глыбой, исполином, а вошёл обычный мужик, ему ровесник, лет сорока с лишком. Только держался он так, что фойе будто фойе разом уменьшилось. Прямая спина, разворот плеч, жёсткий хозяйский взгляд. Костюм сидел на нём как влитой.

Рядом шёл второй, помоложе с виду, спокойный, с ясным незамутнённым лицом. Иван Петрович Морозов, мэр Котовска, про него тоже судачили в поезде. Тот самый мэр, чей город Воронов спас от заводской отравы.

Их тут же облепили со всех сторон. Начались приветствия, расшаркивания и цветистые речи от чиновников и аристократов, что до крови из носу хотели заручиться поддержкой двух любимчиков Воронова.

Степан