приезду второй партии москвичей мы установили три палатки, целая была только первая, наша, две другие были прогрызены мышами. Где они валялись, и сколько лет? Что эти палатки старше меня – это сто процентов. Вполне возможно, что они ровесницы Леонида Эдуардовича.

В четвертой палатке обнаружились осиные гнезда, слава богу пустые. Пятая оказалась целой, а шестая – еще и чистой. Из седьмой в стороны выбежали сороконожки или что-то, на них похожее. Восьмую мыши, видимо, захотели превратить в сыр, и преуспели.

— Что делаем? – спросил Илья, подразумевая повреждения.

— Устанавливаем, — ответил я. – И надеемся на сухую погоду. Если не хлынет дождь, никто ничего не заметит.

Но четвертую палатку мы поставить не успели, услышав крики. Я обернулся. К нам спешили москвичи, навьюченные кто чем. Некоторые несли под мышками матрасики, свернутые рулоном. А вон и Алекс, богатырь Тимофей и тетя Лора с Яном.

Дрэк, воспитатели… Любка с гордо вздернутым подбородком и чубатый Чума, сверкающий брекетами в свете заходящего солнца. Алекс и Тимофей шли рука об руку, но отчего-то между ними чувствовалось напряжение.

Закипела жизнь, застучал топорик, лагерь затянуло дымом костров.

Когда все собрались, я рассказал, как ставить палатки, и попросил новеньких поприсутствовать, чтобы потом они могли повторить последовательность действий.

Теперь внутрь к центральным стойкам пошли Тим и Алекс. Но специфики они не знали, потому стойки не удержали и упали, накрыв брезентом и себя, и нырнувших в палатку Гаечку с Лихолетовой.

Я прокомментировал:

— Все увидели, как сложно держать центр, потому делаете это вдвоем-втроем.

Со второго раза палатку установили. Пятую поставили с участием московских парней, они делали растяжки.

Получилось!

После этого Леонид Эдуардович свистнул и сказал:

— Теперь у нас конкурс, ставим палатки. Назовем его «Капитаны и юнги». Участвуют парни от четырнадцати лет и крепкие девушки. Делимся на две команды по десять новичков плюс два куратора.

Мы с Ильей пошли в команду, где оказался Саня-пловец, Тим и Алекс – в конкурирующую. Нам предстояло собрать палатки. Кто быстрее, тот молодец, кто проиграл, тот лох узколистный.

Свисток – и погнали. Алекс и Тим, особенно Тим, были крепче нас с Ильей, потому команда соперников управлялась быстрее. Но, когда уже два колышка вбили в землю, порыв ветра раздул палатку, как парус, а потом повалил, накрыв четверых человек внутри. Донеслась нецензурная брать.

— Следите за языком! – рявкнул дрэк, который все это время за нами растерянно наблюдал — он не предвидел, что будет так сложно.

В итоге моя команда победила, а наши спортсмены радовались так, словно корову выиграли. Ия Киселева и Юленька болели за меня и аж визжали от радости.

Каретников отвел дрэка в сторону, что-то ему втолковывая, тот с каждым словом становился мрачнее и мрачнее. Видимо, Леонид Эдуардович рассказывал о дырах в палатках. Точно! Они пошли осматривать дефекты.

От костров потянуло варевом, грудастая Оля и длинноногая Наташа куховарили, помешивали что-то в огромных казанах.

С горем пополам мы разбили последнюю палатку, и жизнь началась налаживаться. На подстилку недалеко от песка уселся смазливый паренек с гитарой – Самочкин. Интересно, это фамилия такая или прозвище?

Перебирая струны, он принялся крутить колки. Вокруг него с томным видом расселись девушки-москвички.

— Ща споет, — шепнул мне на ухо Ден Памфилов.

Мановар смотрел на Самочкина с завистью. Видимо, мечтал оказаться на его месте, окруженный девчонками, точно так же заглядывающими в рот. Алекс изучал паренька с интересом, но больше его волновал прекрасный пол. Причем на Гаечку и Лихолетову он тоже бросал жадные взгляды, даже на Любку косился.

Как и почти все подростки, мои ровесники стеснялись своих тел, потому сразу после купания оделись, в том числе девушки, оставив простор для фантазии любвеобильного Алекса.

Солнце зависло в нескольких сантиметрах над морем, и москвичи побежали купаться, кто в первый раз, кто — во второй, только Самочкин сосредоточился на гитаре и больше ничто его не интересовало.

Я тоже никуда не пошел, вытянулся на пляжном полотенце, слушая визг и плеск. Вот теперь все так, как надо! Все довольны, фигуры по шахматной доске расставлены.

— Мусорный ветер, дым из трубы, — запел Самочкин, и меня накрыло волной ностальгии, просочившейся из будущего.

Пока не совсем стемнело, растащили тростник по палаткам, застелили одеялами. Его оказалось очень мало, чую, завтра москвичи побегут прореживать растительность лимана.

Положив руки под голову, я наблюдал за обитателями лагеря, иногда переводя взгляд на стрекоз, которые одурели на закате. Казалось, от движения их крыльев воздух шелестел и появлялся ветерок.

Возле палатки Каретниковых Ян и Ия разложили на полотенце ракушки, а теля Лора учила делать из них бусы, нанизывать ракушки на леску, просверливать дырочки цыганской иглой.

Самочкин пел. Чумаков распушал хвост перед Любкой, та благодарно хохотала. Мановар тоже достал гитару, крутил колки, косясь на конкурента. Тимофей, видимо, втихаря отправился в заплыв, и Лихолетова в длинной футболке поверх купальника поджидала его на берегу, ходила по песку туда-сюда.

Алекс со старшими москвичами играл в пляжный волейбол, Гаечка стояла в стороне, наблюдала, и в свете заходящего солнца ее волосы казались медными.

Мяч в очередной раз упал, Алекс пожал руку парням, подошел к Гаечке и приобнял ее за плечи, склонился, что-то шепнув.

Ах ты зараза! Просил же не трогать наших девчонок! Похоже, придется напомнить об этой просьбе… Нет, сперва понаблюдаю, как далеко он зайдет – вдруг просто будет со всеми флиртовать.

Зазвонил колокольчик в руках длинноногой Натальи, игравшей роль поварихи.

— Друзья! – прокричала она. – Пожалуйте к столу! Сегодня у нас рисовая каша с тушенкой!

Светловолосая девушка, дочь Нины Игоревны, как раз закончила нарезать зелень с овощами, а полная девушка кавказской наружности – раскладывать хлеб по салфеткам на покрывалах, которые должны заменить нам столы.

Я перевел взгляд на Алекса и Гаечку – девушка шагала впереди него, не проявляя трепета. Задержалась возле Самочкина, уселась рядом и подхватила знакомую песню:

— Распиши горизо-онт кострами новых зарниц…

Обескураженный Алекс сместился к грудастой Оле, заговорил с ней, но поймал мой взгляд и виновато улыбнулся, покосился на Гаечку, которая, оскорбляя тонкий слух Самочкина, как умела, пела «Алису». Странно, не замечал за ней такой раскрепощенности.

Или она просто дразнит Алекса безразличием, сообразив, что перед ней начинающий, но уже вполне успешный ловелас?

Из палатки в компании Валентина Николаевича вылезла альбиноска Нина Игоревна и прокричала: