приветствовал зрелища. Тренеры появятся только завтра вечером и в последний день, все остальное время гонять народ будем мы с Тимофеем. Старшие, наверное, будут не в восторге, но Тимофей быстро их переубедит, а я добавлю его словам и действиям вес.

— По прошествии боев, — сказал Валентин Николаевич, — чествование победителей, дискотека до утра с праздничным костром и первобытными танцами.

Завизжали девчонки, захлопали в ладоши.

— На этом вводная часть закончена. Теперь – о том, что касается сегодняшнего дня. Матрасов у нас мало, они идут женщинам, детям и инвалидам. На песке спать твердо, потому рекомендую заняться обустройством палаток: выстелить пол тростником и сухой травой. К вашему приезду боевые товарищи немного позаботились о вас, но имеющегося недостаточно, чтобы мягко спалось. Это рекомендация, необязательная к исполнению, так как она касается вашего комфорта, а не безопасности. В течение часа вы должны выбрать старшего, распределить дежурных по дням, все необходимое есть у ваших кураторов. На этом вводная часть завершена.

— А тренировка будет? – спросил Саня-пловец.

— Сегодня отдыхаете, обустраиваетесь и наслаждаетесь жизнью. Еще раз: недовольство держим при себе. Все недовольные сразу же едут в школу.

Валентин Николаевич опустил рупор, и обитатели лагеря засуетились, забегали туда-сюда, разбились по отрядам, окружили воспитателей.

Самые младшие парни достались нашей Илоне Анатольевне, которая что-то им терпеливо втолковывала. Гаечка, доедающая свою кашу, вдруг вскочила и указала на море.

— Народ, посмотрите, какой закат! Это просто песня!

Половина детей занялась обустройством лагеря, вторая часть, настроенная на лирику, смотрела на горизонт, наливающийся багровым. Зловеще-красное солнце катилось по морю. Парень из старших взял с собой фотоаппарат, не «Полароид», а обычный советский, и фотографировал лагерь издали. Борин фотик я брать побоялся – все-таки дорогая вещь, жалко, если кто-то его умыкнет.

Боря обещал приехать в последний день с дрэком, сфотографировать победителей турнира и сделать коллективные фотографии отрядов. Наблюдая за ребятами, я жалел себя-взрослого: в детстве он был этого лишен, а учения – ну совсем не то, там муштра, а тут – свежий ветер свободы.

Может быть, кто-то вынесет отсюда любовь к природе, научится ценить прекрасное.

Тимофей вместе с нами созерцал закат, потягивая чай из кружки.

— Что-то есть в этом зловещее, — задумчиво сказал он, глядя, как багряное солнце тонет в море, помолчал немного и перескочил на другую мысль: – Мне с детства хотелось увидеть солнечную дорожку, как в фильмах показывают, и искупаться в ней, но солнце всегда садится вот в такую дымку, и блики размазываются по воде. Сейчас, видишь, тоже.

— Зловещим закат кажется, потому что красный – цвет нашей крови, цвет опасности, — блеснул знаниями я, используя знания взрослого.

— Бабушка в приметах хорошо разбиралась. Так вот, она говорила, что, если закат такой красный, это ветру.

— Тут всегда ветрено…

К нам подошла Лихолетова.

— Красиво, правда? Вообще обалдеть!

Она встала рядом с Тимом, но его волновал закат и моя Наташа, но не она. Или Натша – все-таки в первую очередь, а остальное фоном? Бывшая жена меня-взрослого любила Цветаеву и часто читала ее вслух. И одна фраза намертво въелась в мозг: «Вы когда-нибудь забываете, когда любите — что любите? Я — никогда». Наверное, я не люблю Веру, потому что забываю о ней, когда занят, а значит, могу забыть окончательно, и это хорошо.

Заиграла гитара. Я сразу понял, что исполняет не профессионал, обернулся. Наш Мановар, сев подальше, между палатками, раскрыл тетрадь с аккордами и перебирал струны, шевеля губами – репетировал перед выступлением.

Увидев, что появился конкурент, Самочкин уселся на свое место, недобро покосился на Гаечку, которая фальшивила и портила ему кайф, заиграл «Wind Of Change», но тут сам опростоволосился, потому что играл он, конечно, хорошо, но пел – не очень, особенно паршиво брал ноты. Эту песню Гаечка знал, и спикировала на Самочкина, запела.

Самочкин закатывал глаза, но терпел. Бедный эстет! Эго ждет страшное испытание: сейчас одна Саша поет, а вечером будет перекрикивающий друг друга хор. Кто громче орет, тот и молодец.

Я наблюдал за ребятами. Девочки под предводительством Ии Киселевой делали бусы из собранных ракушек бусы, нанизывая их на леску; с ними с удовольствием сотрудничал Ян, у него руки росли из нужного места, он любил мастерить, и у него хорошо получались всякие поделки, в том числе – мелкие детали. Вот бы ему толковый конструктор или пазл!

Десятого августа у него консультация у хирурга в Москве. Как было бы здорово, если бы ему починили глаз. Но после отказа в областном центре шансы упали, однако они все-таки были.

Поглядывая то на меня, то на Гаечку, Алекс-мажор флиртовал со всеми подряд, включая Нину Игоревну. Девчонки же, увидев, что возле Самочкина уселась Гаечка, приревновали кумира, облепили его и стали подпевать, он как раз Цоя играл.

Не желая быть частью свиты, Саша переместилась к Мановару, и они вместе начали разбирать то, что он повторял. Егор с удовольствием отдал ей гитару и выступил в роли учителя. Гаечку словно Казанова покусал, она улыбалась всем парням, в том числе Егору, флиртовала с ним, причем весьма умело – как подменили нашу Сашеньку, и я не мог найти причину. Взыграли гормоны? Вот так внезапно?

Только у Любы с Чумой все было хорошо. Что мне нравилось, Юрка не распускал руки и принял Любкины правила игры, значит, разговор об аисте можно отложить.

Алекс наконец добился успеха и собрал возле себя стайку девчонок, которые заглядывали ему в рот, но лишнего себе не позволял, просто красовался. Может, для него главное – быть в центре женского внимания, и в кусты он никого тащить не будет? Посмотрим.

Ко мне подошел Памфилов и заговорщицки прошептал:

— Мне одному кажется, что московский дрэк мутит с альбиноской? Она так к нему льнет, так льнет!

— Он не псих, — мотнул головой я. – Его сын мой приятель, он в августе приезжает. Не станет Николаич на глазах у сына роман крутить.

— Да ну, посмотри на них!

Нина Игоревна что-то рассказывала Валентину Николаевичу, изредка касаясь плечом плеча, и, вроде как увлекшись рассказом, трогала его за руку.

— Надо девчонками показать, они в таком лучше разбираются, — сказал я.

Сгущались сумерки. Небо сменило цвет на ярко-синий и медленно темнело, а на востоке уже стало черным. Линия заката еще розовела, словно светился раскаленный край горизонта.

Кто-то играл