Штауффенберг значительно ужесточил существующие правила. Поскольку он подозревал, что за Остером, который к концу 1943 г. находился под домашним арестом, постоянно следит гестапо, Штауффенберг запретил членам Сопротивления встречаться или разговаривать с ним. Само существование военного Сопротивления являлось тщательно охраняемым секретом, практически никому не известным за пределами ограниченного круга военных и (в меньшей степени) гражданских лиц. Хотя Штауффенберг пытался привлечь многих офицеров, он тщательно оберегал секреты от людей, которых считал ненадежными[522]. Например, лейтенант-нацист, который ежедневно с ним работал, не знал не только о его антинацистской деятельности, но даже о его оппозиционных настроениях. Весной 1944 г. в официальном рапорте Тресков был охарактеризован как человек с «безупречным национал-социалистическим мировоззрением» – явное свидетельство того, что непосредственное начальство либо понятия не имело о его тайной деятельности, либо очень хотело его прикрыть[523]. Даже такой проницательный наблюдатель, как финский посол в Берлине Тойво Микаэль Кивимяки, который следил за деятельностью гражданского Сопротивления и сообщал об увиденном в Хельсинки, ничего не знал о военном крыле организации[524].

Эти усиленные правила минимизации информации – часть уникального стиля руководства Штауффенберга – ознаменовали последнюю радикальную перестройку сетевой структуры Сопротивления. Под его управлением движение почти ничем не напоминало ни уютную и компактную группировку, созданную Остером и Гизевиусом в 1938 г., ни даже систему связанных группировок, которую постепенно выстроили в 1942 г. Остер, Тресков, Кайзер и Ольбрихт. Провал Остера и распад группы Сопротивления в абвере, а также постепенная утрата полномочий Тресковом после его перевода из группы армий «Центр» уничтожили конкуренцию во власти и сделали Штауффенберга бесспорным военным лидером движения и его главным посредником и объединителем.

Если воспользоваться терминологией из теории уголовного права, стиль руководства Штауффенберга превратил движение в «организацию по модели колеса». В этой схеме есть один командир (ступица в центре) и множество подчиненных (спицы), которые получают задания непосредственно от командира. В отличие от группировки-клики, здесь каждый член знает некоторых других членов, но не всех, при этом все знают человека в центре и подчиняются ему[525]. Как мы видели в главе 3, группировка Остера была достаточно компактной, чтобы почти каждый ее член мог знать большинство остальных участников. Кроме того, это был кружок друзей. Связанные группировки 1942–1943 гг. зависели от небольшого числа посредников, таких как Шлабрендорф и Кайзер, и не имели одного ярко выраженного лидера. В противоположность этому в схеме Штауффенберга он сам находился в центре и требовал, чтобы вся информация, связанная с переворотом, проходила исключительно через него. Позднее, говоря о методах Штауффенберга, следователи гестапо справедливо замечали: «Штауффенберг считался человеком, которого информировали обо всех людях и обсуждениях в кругу заговорщиков. В силу этого он выступал организатором, стремившимся убить фюрера и взять на себя руководство государственным переворотом. Гёрделер сообщает, что Штауффенберг требовал, чтобы его ставили в известность также о политических мерах и о людях, которые должны были [выполнять политические функции] после переворота»[526].

Таким образом, Штауффенберг взял на себя функции лидера, объединителя и посредника, которые в прошлом возлагались на разных людей; в результате новый лидер получил беспрецедентную власть. Однако даже в этом случае движение не вполне соответствовало идеальной схеме колеса. Штауффенберг, номинально подчинявшийся Беку, не знал всех участников движения и часто вынужденно полагался на субобъединителей вроде Гёрделера, возглавлявшего гражданское крыло, или на посредников вроде Кайзера и Хофакера[527]. И тем не менее, хотя некоторые прежние посредники и объединители сохранили свое положение, они все больше и больше подчинялись влиянию Штауффенберга – центра тайного колеса. Новая суперконструкция строилась вокруг харизматичной личности Штауффенберга и объединяла людей, как правило, незнакомых друг с другом и знавших о заговоре лишь необходимый минимум.

Достижения Штауффенберга и его соратников – в особенности стремление графа к централизации власти в новой суперструктуре – возмущали некоторых ветеранов подполья. Многие из них, обойденные вниманием и раздосадованные, тепло вспоминали небольшую комфортную группировку 1938 г. и сопротивлялись новой системе. Больше всех огорчался, пожалуй, Ханс Гизевиус, который незамедлительно вернулся из Швейцарии ради участия в ожидаемом перевороте. В начале июля 1944 г., после возвращения, он услышал, что старые друзья, особенно граф Хелльдорф, выражают недовольство поведением Штауффенберга. И Хелльдорф, и Гизевиус искренне недолюбливали нового лидера. Их неприятно поражало, что он пополняет движение новыми членами, верными лично ему, оттесняя на второй план испытанных ветеранов, доказавших свою преданность. Особенно возмущало намерение Штауффенберга назначить будущим канцлером не Гёрделера, а своего друга Юлиуса Лебера из группы социал-демократов. Как же можно, возражали они, чтобы человек с такими полномочиями, как у Гёрделера, уступил оппортунисту, который годами верно служил Гитлеру и бросил его, только когда увидел, что война явно проиграна.

Эта неприязнь была взаимной. Штауффенберг не доверял Гизевиусу и Хелльдорфу и ни во что не ставил Гёрделера, считая его реликтом веймарской политики. Однажды он даже бросил вскользь, что готовит не «пенсионерское восстание». Только по настоянию Бека он согласился сохранить за Гёрделером ведущую роль, во всяком случае на время[528].

Внутренние распри были для Штауффенберга лишь досадной неприятностью, у него имелись проблемы посерьезнее. 15 сентября 1943 г. он занял новую должность в армии резерва, которая требовала повседневной напряженной работы. Новые официальные обязанности – пополнять войсками разваливающиеся фронты – были ему отвратительны и вполне могли довести нормального человека до нервного срыва. «Я посылаю на бессмысленную смерть десятки тысяч людей», – сказал он в беседе с родственником[529].

Не меньше времени Штауффенберг посвящал своим тайным обязанностям. Его кабинет располагался в глубине Военного министерства Германии – серого унылого скопления зданий на Бендлерштрассе в Берлине. Там он организовывал свои ежедневные дела – и как должностное лицо, и как заговорщик. Например, он искал секретарш, которым мог бы доверить печатать планы переворота. Как это было принято в немецком Сопротивлении, для работы задействовали семейные связи. Через Трескова Штауффенберг связался с тремя женщинами-добровольцами: Эрикой фон Тресков (женой Хеннинга), Эренгард фон дер Шуленбург (родственницей Фрица) и Маргарет фон Овен, близким другом семьи Трескова и бывшей военной секретаршей. «Я волновалась, волновалась, как щенок, – рассказывала последняя позже. – Я молилась о переломе руки, чтобы можно было уйти без позора»[530]. Но в итоге она взялась за работу.

«Фюрер Адольф Гитлер мертв». Наткнувшись на эту фразу в проекте, Овен внезапно осознала, что причастна не просто к государственной измене: план подразумевал убийство главного руководителя рейха. В биографии Штауффенберга Петер Хоффманн отмечает, что Тресков рассказал ей о «десятках тысяч» убитых евреев, которые стали для него и его друзей главным толчком для участия в заговоре[531]. Штауффенберг тоже знал о массовом