оказаться виновен и в безрассудных действиях. Никто не может выбраться из такого положения без вины. Однако, утешал Бонхёффер, подобная вина исходит от Христа[513].

Одним словом, тираноубийство в условиях нацистской Германии было законно, но прибегать к нему следовало только в случае абсолютной уверенности, что это будет во благо. В конечном счете за это действие несут ответственность, равно как и вину, его исполнители, а значит, им и предстоит принимать решение (здесь я процитирую еще раз) «в области относительностей, в полумраке, который развертывает историческую ситуацию, связанную с добром и злом». Если смотреть глазами Бонхёффера, то от Штауффенберга, от Хафтена и от других требовалось сделать практически невозможный моральный выбор. Им предстояло отважиться на прыжок в неизвестность. И они были к этому готовы.

17

Схема колеса:

Эра штауффенберга

Штауффенберг приступил к своим новым обязанностям, еще восстанавливаясь после тяжелых ранений летом и осенью 1943 г. Он пару раз посетил Берлин, где виделся со своими соратниками Беком, Ольбрихтом и Тресковом. Еще одна встреча, на которой присутствовал и Гёрделер, состоялась в кабинете Германа Кайзера. На этом собрании Штауффенберг подтвердил свою приверженность «совместным насильственным действиям против фюрера» и принял от Бека общее руководство движением[514]. Как позже сообщил Штауффенберг своему доверенному лицу Йоахиму Куну, генерал предоставил ему все полномочия для планирования операции: «Хотя мы оба, генерал Ольбрихт и я, способны самостоятельно разобраться со всеми техническими аспектами организации, я еженедельно отчитываюсь перед генералом [Беком]… И каждый раз я поражаюсь его четким суждениям и прозорливым политическим наблюдениям. Его базовые взгляды полностью соответствуют нашим собственным»[515].

Тресков, находясь на лечении в Берлине, быстро установил хорошие рабочие отношения со Штауффенбергом, с которым они были давно знакомы. Штауффенбергу наконец сообщили о неудавшихся покушениях весной 1943 г., а также о потенциальных военных планах и контактах в других ячейках Сопротивления, таких как кружок Крейзау и социал-демократическая группа. С самого начала Штауффенберг одобрял политику сотрудничества со всеми оппозиционными группировками. Его рабочие отношения с остатками кружка Крейзау (установленные через родственника Петера Йорка фон Вартенбурга) и с социал-демократами оказались особенно теплыми. В рамках новых обязанностей Штауффенберг принимал самое активное участие в составлении списков министров и постоянно лоббировал предоставление ключевых постов социал-демократам, тем самым закладывая основу для сотрудничества между правыми и левыми[516].

Однако основные усилия он сосредоточил на том, чтобы увеличить количество военных, задействованных в движении Сопротивления. В конце 1943 и начале 1944 г. Штауффенберг встречался с десятками офицеров, делился своими планами и пытался убедить их, что устранение Гитлера неизбежно и на карту поставлено выживание Германии. Его новый особняк в тихом пригороде Ванзее, частично скрытый за густой растительностью, быстро стал (наряду с домом Ольбрихта) неофициальной штаб-квартирой Сопротивления.

Тем временем Герман Кайзер поддерживал регулярную связь между различными гражданскими и военными группами. «Кайзер являлся доверенным лицом и посредником», – писал историк Гер ван Рун.

Он пользовался доверием лидеров Сопротивления. Гёрделер, Бек, Тресков, Ольбрихт и многие другие поддерживали с ним постоянную связь. Встречи часто проходили в его кабинете. Кайзер старался сгладить разногласия, которые считал незначительными. Тресков обсуждал с ним общее состояние дел, а также перспективы и детали операции; Гёрделер делился планами и меморандумами и обращался к нему за советами. Кроме того, [Кайзер] был связующим звеном между ним [Гёрделером] и армией. Ольбрихт относился к нему с большим доверием, передавал секретные документы, поручал важные задания и прикрывал его деятельность[517].

Центральное положение Кайзера было столь же важным, сколь и опасным. В конце августа 1943 г. заговорщики выяснили, что сети, опирающиеся на небольшое число посредников и объединителей, можно серьезно подорвать, а то и вовсе уничтожить, если нейтрализовать этих людей. Через несколько месяцев после провала Остера гестапо возбудило уголовное дело против Кайзера из-за его неосторожных антинацистских высказываний, указывавших на его членство в каком-то «движении Сопротивления». Поскольку Кайзер, будучи берлинским посредником движения, поддерживал личные контакты с большинством группировок, его арест мог поставить под угрозу всю подпольную организацию. В итоге Ольбрихту удалось добиться прекращения дела с помощью влиятельных знакомых, однако и он, и остальные понимали, что Сопротивление было на грани провала.

Небрежность, которую проявило в этом случае гестапо, вызывает недоумение. Даже если не верить в безосновательные теории, что Гиммлер желал заговорщикам успеха, чтобы занять место Гитлера, факт остается фактом: для подавления Сопротивления гестапо могло сделать гораздо больше[518]. На самом деле в 1939 г. гестапо очень близко подошло к тому, чтобы узнать как о попытке Остера предупредить бельгийцев о наступлении на Западе, так и о переговорах Йозефа Мюллера в Риме. Со временем органы безопасности собрали массу информации о гражданском сопротивлении, да и слухи о планируемом государственном перевороте распространились широко. Заговорщики допускали ошибки, которые могли выдать все. Например, профессор Йоханнес Попиц, видный член кружка Гёрделера, опрометчиво пытался привлечь к движению самого Гиммлера. Впрочем, в нацистской Германии всевозможные странные слухи были обычным делом, и гестапо с трудом отделяло зерна от плевел. И все же отсутствие должной слежки за Кайзером, несмотря на серьезные подозрения на его счет, – одна из самых серьезных ошибок аппарата безопасности НСДАП. Если бы не она, заговор 20 июля 1944 г. был бы невозможен[519].

Сколько заговорщики могли рассчитывать на небрежность своих врагов? Как показало не доведенное до конца дело против Кайзера, всего одного неуместного замечания хватало, чтобы подтолкнуть движение к краю пропасти. Для предотвращения впредь подобных катастроф руководители военного Сопротивления установили строгие правила конспирации. «Никогда не называйте имен, – предупредил Тресков секретаря Сопротивления Маргарет фон Овен, – и прежде всего никогда не упоминайте имя Штауффенберга. Группа должна оставаться настолько небольшой, насколько это возможно, иначе все выйдет наружу». Кроме того, он велел ей надевать перчатки при печатании подпольных документов, чтобы не оставлять отпечатков пальцев[520].

Строгие правила минимизации информации в военном крыле Сопротивления существовали еще в 1943 г., задолго до руководства Штауффенберга. Тресков настаивал на том, что каждый участник заговора должен знать «только необходимый минимум для выполнения своих обязанностей». Отправляя курьеров с сообщениями для других руководителей, он не сообщал им о содержании передаваемых писем. Ханс Кроме – ключевое связующее звено в Париже, а затем на Восточном фронте – не был осведомлен о попытках покушений, которые организовывал Тресков. Даже всемогущий посредник Герман Кайзер узнавал о некоторых вещах с большим опозданием. Например, о планируемом покушении ему сообщили только в феврале 1943 г. После чего он приказал капитану Гере, руководителю ударных отрядов абвера, не информировать своих офицеров до последнего момента[521]. Ольбрихт старался скрывать свою