мои застилали слёзы, которые текли не прекращаясь. Когда я дотронулся до мамы, она ещё была тёплой. Не такой, как обычно, но всё же…

Я лёг на неё, вдыхая знакомый аромат ванили, который теперь перебивал медный запах крови. Тишина в комнате стала оглушительной. Уши закладывало от звона этого смертельного молчания. Я тоже смолк, бережно беря мамину безвольную руку и кладя её себе на голову. Её пальцы сползли по волосам, хотя так хотелось почувствовать, как она гладит меня по макушке, как обычно. Но ничего.

– Мама. Мама. Мама. – повторял я снова и снова.

Ничего.

Каким глупым я был! Чего ждал? Чего думал добиться? Я даже не понимал концепцию слова «смерть», но ведь понимал, что маме было больно, что отныне мамы нет.

Мамы нет.

Дядя схватил меня за волосы и поднял к своим глазам. Они были красными, как мамина кровь…

– Ты должен был увидеть, как все мы, – сказал дядя. – Ты должен был сломаться, чтобы сквозь трещины пробралась сила. Эта жертва во благо. Я всё испортил. Я исправлю.

Я уже не вырывался из его рук. Будто тоже отчасти умер. Ролло бормотал что-то бессвязное, то ли оправдываясь, то ли пытаясь объяснить, то ли к тому времени обскур свёл его с ума…

– Черепа не знают, что я убил его. И не узнают… Они ничего не узнают… Потому что не смогут спросить у меня… Не смогут… Я защищу их…

Кого «их»? Это до сих пор тайна. Спросить тогда было трудно, ведь к моим губам Ролло уже прижимал собственное располосованное запястье.

– Пей, – приказал он, сверкнув алыми глазами.

Тёплая густая жидкость залила мой рот. Я давился, кашлял, но она всё текла и текла, пачкая подбородок, капая с него.

– Глотай! – рявкнул дядя.

Приходилось дышать через нос, а противная солёно-горькая кровь продолжала наполнять меня. Очень скоро Ролло не пришлось насильно заставлять меня пить. Что-то внутри щёлкнуло. Где-то в глубинах моего недоразвитого мозга вспыхнул первобытный ненасытный голод. Я впился в его руку, зубами раздирая рану, чтобы добраться до крови, потянулся за тем, что не только насыщало, но и делало сильнее.

– Когда-то отец передал мне силу, теперь я передаю тебе… Нужно было подождать, но я не мог… Слишком поздно… Я совершил ошибку… Не повторяй её, – глухо твердил Ролло, его красные глаза потускнели.

Мне было плевать на эти слова. По телу расползался пьянящий огонь, будто в вены мне заливали расплавленный свинец, который доставлял необъяснимо блаженную боль.

– Если ты выдержишь обскур, ты станешь могущественным Вороном, а если нет… Ты выдержишь, Хоук! Ты справишься. Мы с сестрой умираем не зря… – проговорил дядя слабым голосом, надевая на меня костяную воронью маску.

Она не просто опустилась, она вросла в меня, жадно цепляясь за кожу, врезаясь в плоть, ломая и перестраивая челюсть. Мучительное ощущение сменялось волнами чистой ярости. Обскур задевал недавно пережитые эмоции, усиливая их, требуя жертву, требуя забрать недостающий фрагмент – убить предыдущего Ворона, чтобы отнять то, что должно быть моим.

Не бывает двух Воронов. Лишь один.

Дальнейшие события расплывчаты, потеряны во мраке. Могу предположить, что обскур поглотил разум, вынудил меня принять вторую форму. Наверное, пока тело менялось, дядя вышел на улицу, покурить в последний раз. Точно не знаю, конечно, но помню, что он пах дымом, когда мои когти и клюв кромсали его плоть…

После всего хотелось лишь спрятаться куда-нибудь от всего мира, который так жестоко предал несчастного ребёнка. Мой ум всё ещё был слаб, и я забрался в подпол, сворачиваясь на его дне клубочком и поглядывая в щели. Мама лежала прямо там, надо мной. Её кровь вязко капала вниз. Но почему-то меня успокаивало это. Хоть какое-то движение. Какой-то звук от родного человека. И мои веки отяжелели, закрываясь.

Меня нашли полицейские… Мой ещё не до конца излеченный обскуром мозг не мог осознать случившееся, а шок позволял понять лишь одно – мой дядя монстр, и я должен как-то об этом предупредить. Казалось, что все точно поймут, если сказать, на что смотреть – на красные глаза.

***

Дела давно минувших дней. Я помню их смутно не только из-за прошедших зим, но и из-за врождённого недуга. Конечно, с тех пор как дядя передал мне свою силу Ворона, разум окреп, но всё, что было до этого, так и осталось недоступным для памяти.

За юношество я ожесточился. Каждый день наполнился борьбой, а единственным топливом стала ненависть. Вокруг меня выстроилась крепость одиночества, и она была неприступна, пока… Пока внутрь не просочилась Мия, как луч света в заброшенный склеп… Куколка нарушила установленный порядок, не спрашивая разрешения.

Она всё испортила! Всё изменила! Всё… исправила…

И это самое страшное. Исправила, значит, сделала меня более живым, жадным до ласки и требующим не просто внимания, а любви… И это самое болезненное.

Мия разрушает меня…

Я морщусь и плетусь на чердак. Там пусто – отражение моего вечного состояния. Вместо кровати – брошенный на пол матрас со смятым постельным бельём. Одежда для вылазок свалена в кучу на стуле, книги и журналы, которые призваны иногда развлекать меня, толпятся в углу неровными башенками. У стены немытые чашки из-под прогорклого кофе, который я иногда пью, ощущая лишь слабый привкус…Не слишком уютно, зато тут нет никаких свидетельств присутствия Куколки. Разве что…

Рука бездумно теребит косу, которую она плела. Мысли впиваются в мозг, каждая из них – о Мии. В ушах до сих пор эхом раздаются её всхлипы и стоны. В память врезался образ того, как она выгибается навстречу новым шлепкам, расписывающим её кожу яркими красками. Её задница алеет от ударов, на ягодицах – отпечатки моей ладони, но этого мало. Я хочу, чтобы Куколка хранила больше моих меток, больше свидетельств о том, кому принадлежит.

Оттягивание неизбежного сделало меня ещё более жадным. Потребность в Мии нельзя утолить одним только сексом. Она нужна мне вся. Постоянно. Я должен слышать, как сбивается её дыхание, как стучит сердце, видеть, как она дрожит от страха и возбуждения, чувствовать её вкус, сладкий и искушающий, как грех.

Думая о Куколке вновь, я сам загоняю себя в ловушку, сам помогаю сплести силок из нитей любимой марионетки. И в глубинах разума разражается буря противоречий,