успокаиваюсь. Слышится звяканье посуды с кухни, где хозяйничает Хильде. Это напоминает мне ещё одну причину держаться. Ради тёти необходимо играть до конца. Что бы ни сделал Ворон, моя обязанность – продолжать притворяться слепой.

Но что он может сделать? Много чего…

Я уже завязываю ленту на конце кос, когда вижу, как Хоук ловко прокручивает нож в своей руке. Откуда он его взял, Морок его дери? Слюна во рту тут же становится вязкой, и появляется знакомый привкус кислоты из желудка. Тошнота усиливается.

Кончик косы щекочет мои пальцы, ускользая, а сердце пропускает удар. Тело Ворона взрывается нечеловечески быстрым движением, резким и размытым, почти невидимым. Я не успеваю понять, что происходит, лишь чувствую порыв воздуха, а затем…

Сталь прямо перед моим левым глазом.

Острие ножа замирает у моего зрачка, оставляя крошечное расстояние. Если моргнуть, ресницы заденут лезвие. Близость оружия обещает мучительную боль. Малейшая дрожь – холодный металл вопьётся в плоть, хрустнет роговица, и тьма, на сей раз настоящая и последняя, накроет саваном.

Тело реагирует на прямую угрозу. Оно выбирает единственно верный вариант из доступных и застывает. Я превращаюсь в живую статую. Мышцы внутри мучительно напрягаются, помогая не шевелиться.

Ворон держит клинок с убийственной неподвижностью. Он не доводит удар до конца: не вонзает нож мне в мозг, уличив во лжи. Эта пауза – пытка. Она оставляет призрачный шанс. Возможно, чудовище не уверено, что его Куколка прозрела, возможно, оно сомневается, а значит, надежда есть…

Внутри всё кричит о том, чтобы я сдвинулась в сторону, отпрянула от опасности, но ледяная логика подсказывает, что должно сделать. Лгать.

Играть до конца. Играть уже не с Вороном, а играть со смертью.

Медленно, с преувеличенной осторожностью слепой, я приподнимаюсь. Усилием воли заставляю не поддаваться рефлексам, и вместо того, чтобы отклониться назад, подаюсь вперёд, прямо к опасной стали. Я двигаюсь навстречу острию, почти насаживаясь на него своим незащищённым, широко распахнутым глазом.

Эта игра со смертью.

И я побеждаю.

Резким яростным взмахом, Ворон отводит нож от моего лица. Мне едва удаётся сдержать судорожный выдох облегчения, превращая его в сдавленный и растерянный. Ведь всё ещё нужно быть слепой, не понимающей, почему тот, кому я заплетала волосы, так резко отстранился.

– Хоук? – зову я, выставляя руку вперёд.

Он проворачивает нож и хмурится, но всё же стоит, позволяя моей ладони уткнуться в его грудь. Я ощущаю ужасающе ровное биение его сердца, словно он не сделал ничего. Словно не пытался убить меня.

– Вот ты где! Что случилось? – Я отстраняюсь, но он не отвечает.

– Что вы там? – звучит голос Хильде из коридора.

Я оборачиваюсь, будто бы на звук, но замечаю тётю, на лбу которой выступила испарина. Она улыбается Хоуку за моей спиной, и я невольно кошусь на него. Нож исчез, будто его и не было, Ворон снова горбится, дует губы, а в чёрных глазах полное отсутствие интеллекта. Что б его!

– Ничего, кажется, у Хоука плохое настроение. – У меня получается выдавить из себя улыбку для Хильде.

Она хмыкает, берет Хоука за руку и уводит на кухню, а я… Я иду следом, потому что не хочу оставлять Хильде наедине с ним.

Ворон сидит за столом и ест приготовленное моей тётей рагу. Он делает это неловко и нелепо, глупо пялясь в тарелку. Но когда Хильде отворачивается и моет раковину, Хоук из-под бровей смотрит на меня. А я сижу боком и пытаюсь сосредоточиться на рассказе Хильде про её знакомую с работы. Но вместо этого думаю о том, кем оказался Ворон. Об убийстве его матери и дяди.

Когда Хоук стал чудовищем? Мог ли он сам убить собственную мать? А что насчёт отца? Если тот бил мальчика, мог ли Ворон подстроить его гибель? Вполне… Но ритуальные убийства… Или это был культ?

Когда мы с тётей уходим из проклятого дома, я не оборачиваюсь. Но мне это и не нужно, чтобы кожей почувствовать взгляд алых глаз и хищную ухмылку монстра, который навестит меня очень скоро…

Глава 19

ВОРОН

Я стою у окна, провожая взглядом свою Куколку. Пальцы теребят заплетённую ею косу и старую ленточку в ней. Волосы Мии едва заметно развеваются от лёгкого ветерка, в их медной рыжине проскальзывает золото от лучей Инти. Тени становятся длиннее, а горизонт зажигается кровавым светом, напоминая о скором закате и наступлении моего времени – ночи.

Я наблюдаю за тем, как Куколка исчезает за поворотом. Однако в пространстве среди затхлости остаются не только ароматы свежей еды и чистящих средств, но и едкий запах страха Мии. Когда-то он казался таким же интересным, как вся она, когда-то он привлекал так же, как и ужас других людей, а теперь… Теперь он беспокоил.

За то время, что я навещал свою Куколку, её страх пропитался совсем другими эмоциями… Он стал вкуснее. И если ещё ночью паника Мии быстро сменилась знакомой уже терпкостью и в финале взорвалась сладостью, то этим вечером тревога её обратилась испугом такой силы, что меня самого начало тошнить.

Оставить всё без внимания было нельзя, так что я проверил. Мой мозг снова и снова прокручивает тот момент, когда лезвие ножа ловит отсвет и замирает в воздухе. Острие смотрит прямо в зрачок левого глаза Куколки. Я контролирую своё тело, рука не дрожит, мне просто нужно наблюдать, чтобы проверить догадку.

Меньше секунды проходит, пока Мия сидит. В широко распахнутых глазах – привычная стеклянная пустота. Она не успевает понять, что произошло. Короткий миг и веко её дёргается, но не закрывается, глаза чуть сдвигаются. Микроскопическое движение, но я вижу всё. Мия фокусируется на острие, её зрачок медленно сужается, но затем расширяется то ли от страха, то ли она пытается расфокусировать взгляд. И всё же, будь она слепой, зрачок так и остался бы неподвижным, безразличным, но не теперь… Рефлекс успевает сработать до того, как Куколка подавляет его. И всё же, её собственный организм, та самая предательская биология, которую не обманешь, выдаёт Мию.

Внутри меня всё сжимается от беспокойства, но