что нам не страшно. Мы дома строим надежные, не как у этих всех, из говна и палок. Мы центральное отопление придумали! В каждый дом, Нюта! В каждый дом…

— А Батый-то чего? — не удержалась она.

— А ничего, — отмахнулся Лысин. — Всех побеждали, и его победили. Мороз, как говорится, крепчает, а мы вместе с ним.

Распрощавшись с Лысиным, Нюта потом долго еще сидела чуть оглушенная концентрацией бреда, жаловалась Тае:

— Но ведь ерунда полная, какой-то Батый, какая-то Русь. При чем тут зимовье? Как вся эта историческая шелуха его оправдывает?

— Забей, — отмахивалась та, помогая Вите перематывать пряжу. — Они чувствуют, что творят херню, и пытаются ее как-то обосновать. А получается хреново.

— Кстати, — заметил Кеша, тщательно отмывая руки от химикатов. — Батый потому до Козельска и дошел, что стояли морозы и реки замерзли… Ну так, для полноты исторической справки.

Дядя Миша захохотал из своего угла, он как раз заливал кипятком растворимую лапшу. По упаковке на каждого. Нюта смотрела на их общее копошение в ангаре, а грудь стискивало от нежности. И от тоски. Чем ближе становилось сборище в оранжерее, тем меньше таких вечеров им оставалось.

— От Влады нет вестей? — спросила Нюта, переворачиваясь на бок. Сухая листва под ними хрустнула, теперь их с Таей лица почти соприкасались носами.

Тая только покачала головой:

— Как пересекла границу, так и тишина. Ни по официальной связи, ни по внутренним каналам. Груня попыталась разок, но сама понимаешь. Влада с ее дополнительным багажом не тот человек, к которому хочется привлекать внимание.

Они не смогли увидеться перед отъездом. Стоило Владе попасть в руки врачам, как ее передвижения ограничили до минимума. Неделю она пролежала в больнице при министерстве, дожидаясь документов. За это время к ней ни разу не пустили даже Шурика.

— Говорят, мол, карантин. На ногах принесу заразу. Я, блин, кипятком готов ноги помыть, если надо, — ругался Шурка, заедая стресс вафлями, которые дядя Миша выдавал им каждый вечер. — А они — нет, и все, не мешайте нам работать.

— Из окошка-то хоть помахала тебе? — улыбнулся Витя. — Как в советском фильме.

— Да какой там? Меня дальше КПП и не пустили.

Он осунулся и даже турники свои забросил. Зато не выпускал из рук поваренную книгу, которую дядя Миша тоже им выдал, а на все вопросы только загадочно отмалчивался. Так что наличие в ангаре вафель и сопроводительных материалов к созданию взрывного устройства осталось без объяснения.

— Только я, ребятки, — сказал дядя Миша, когда они принялись за дело, — человек безвредный. Пацифист. Шурка вон с пистолетом носится, а меня аж корежит. Вы ковыряйтесь как хотите, но я в руки ничего такого не возьму. Могу чаю заварить, могу лапши. А вот это все, — он окинул рабочий стол, заваленный деталями и чертежами, — это ваша канитель.

— Мы поняли, дядь Миш, — кивнула Тая и протянула ему ладонь. — Шурка пистолет свой больше приносить не будет, да, Шур?

Шурка только руками развел. Из кобуры торчала рукоять пистолета с красным маркером на ней. Нюта продолжила:

— Если что, мы тут без вашего ведома, короче. Даже не переживайте.

Дядя Миша ее ладонь не пожал, зато своей погладил Таю по пушистой макушке.

— Дурочка, — нежно пробасил он. — Если что, я на себя все сам возьму. Но, даст бог, обойдется. Занимайтесь, ребятки.

И они занимались. Нюта попыталась вникнуть, но голова гудела дневной работой. Нарциссы не желали расти. Инструкции Радионова оказались до смешного фрагментарными, и цепочку эксперимента пришлось восстанавливать. Система обогрева почвы и освещения контейнеров сбоила. Первые образцы, обработанные раствором смеси Радионова, как называла Нюта жидкость из флаконов, покрылись темными язвами. Пришлось подбирать дозировку, чтобы повысить устойчивость луковиц, а не сжечь их к чертям собачим. Кеша вручную проверял каждую луковицу, выбирая самые сильные для дальнейшего проращивания в почве. Каждое утро он начинал с осмотра, ворчал себе под нос, корил образцы за вялость, радовался, если из верхних почек проявлялось по два ростка.

— Вот! Семьдесят шестой, тебе бы поучиться у сто восемьдесят третьего! Какой цвет! Какая упругость…

Нюта бы посмеялась, вот только пыль от сыпучих удобрений, которые она замешивала в почвенную смесь, забивала фильтр респиратора, и становилось тяжело дышать. Песок, торф и керамзит заполняли индивидуальные контейнеры. Кеша проложил к каждому систему подогрева корневой зоны, а Нюта запрограммировала искусственное освещение так, чтобы имитировать смену дня и ночи.

— А можно я сегодня тут посплю? — спросила Тая, наведываясь в теплицу для осуществления проверки их продуктивности. — У вас тут и тепло, и день-ночь меняется, не то что снаружи — одна серота проклятая…

Вместо проверки она ходила между контейнерами и глубоко вдыхала запах влажной почвы.

— На самом деле неплохо выглядит, — призналась она наконец. — На тех фотографиях, что ты сделала, вид куда более жалкий.

— Это потому, что Кеша за работу взялся, — отмахнулась Нюта. — Сходи в общую теплицу, если не веришь.

Тая подошла к двери, приоткрыла дверь и заглянула в соседнее помещение. Оттуда потянуло сыростью и холодом.

— М-да, кажется, институту просто нужен выводок Кеш, — заключила Тая. — Ты как сам? Готов размножиться?

Кеша сдавленно хмыкнул, но от контейнера не оторвался, только уши покраснели. Работа у них правда была интересная. Нюта давно не получала столько удовольствия от простой рутины. Даже встать утром, во всю эту снежную серость, стало куда проще. И ехать через метель в институт, и ходить по теплице, регулируя свет, устраняя вредителей и высчитывая, сколько подкормки нужно, чтобы поддержать, а не задушить.

На третью неделю ударили морозы. Привычные минус пятнадцать в одну ночь превратились в экстремальные минут двадцать семь. Кеша прислал Нюте тревожное сообщение: померзнет все на хрен, пиши Тае, пусть пришлют за нами машины, надо ехать и греть.

Тая спала, подложив под щеку кулак. Во сне у нее расслаблялось лицо, и она становилась совсем юной, почти девчонкой. И эти кудряшки, раскиданные по подушке, и острые позвонки, проступающие сквозь ткань сбившейся футболки Славика.

— Тая, — тихонько позвала Нюта, наклоняясь к ней.

Та тут же открыла глаза и улыбнулась. Она умела так — просыпаться и сразу растягивать губы в улыбке. Это потом ее лицо становилось строгим и напряженным. Это потом она иронично закатывала глаза. Это потом она скалила зубы, передний со сколотым краешком, пока листала новости, официальные и нет, в поисках хоть какой-то информации о Леве. Но сначала она открывала глаза и улыбалась Нюте. И та улыбалась ей в ответ, прикладывая все силы, что у нее были, чтобы не отсчитывать в голове, сколько таких утренних улыбок у них осталось.

— Что там? — сонно спросила