планах на Дашу. А она сама? Могла ли пуститься в разнос или это опять попытка очернить другого, что для Северова закономерно.

А я… А что буду делать я, если Даша уже успела отомстить мне с одним и с другим?

Глава 43. Дарья Александровна

Дорога сначала кажется бесконечной лентой свободы. Асфальт гладкий, как новая тетрадь, по краям — вспухшие от зелени поля, редкие коровы, ленты берёз. Солнце встаёт всё выше, пробивается через лобовое, тёплыми пятнами ложится на мои руки. В машине пахнет яблочными пластинками, одеколоном Таси и чем-то сладким, что Тома тайком жует с самого утра.

— Мама, смотри! — Тася высовывает телефон, на экране — карта с зелёными пятнами. — Если мы свернём с трассы раньше, попадём к воде. Там песчаная коса.

— Сначала доедем до стоянки, — говорю, но улыбаюсь. Они обе волнуются, как на кануне экзамена: то окна открой, то музыку потише, то «когда уже будет лес».

Мы смеёмся. У нас ничего не болит, никто не звонит, никто ничего не требует. Я ловлю себя на том, что дышу глубже, чем обычно. Легкие будто расправились. Ни Марка с его «я всё исправлю», ни Северова со скользкими обещаниями, ни Саввы с этими слишком уверенными глазами. Только дорога, девочки, и впереди — мы сами.

Стоянка объявляется внезапно: просека, деревянный щит «Осторожно! Клещи», ещё один — с правилами. Дальше — низина, тёмный лес и широкая поляна, пересечённая следами шин. Тишина плотная, с птичьими вскриками где-то вверху.

— Ну всё! — Тася хлопает в ладоши. — Давайте тащить наше имущество.

Наше «имущество» — два рюкзака, сумка с едой, свёрток с палаткой, пенки, плед. Мы складываем всё на траву. Трава пахнет сладко и влажно, как детское лето в деревне, и на секунду мне кажется, что я обратно — маленькая, в ситцевом платье, и передо мной целый день.

Сумки тянут вниз к земле, ручки врезаются в ладони, а плечи ноют от тяжести рюкзаков. Мы идём по тропе, и кажется, что она никогда не кончится — только корни, валежник да земля, усыпанная шишками. Травы по бокам выше колена, запахи густые: смола, хвоя, немного сырости.

Тома то и дело оглядывается — её глаза жадно цепляют каждую деталь. Для неё это тоже лечение, возможность самой контролировать каждый свой шаг: еловые лапы, под которыми темнеет мох, паутина, переливающаяся в лучах, как тонкая нить серебра, птичья трель где-то сверху. Но лес кажется ей бесконечным, сплошным, без просвета.

— Тут везде лес, — наконец говорит она шёпотом, словно боится спугнуть его.

— А ты думала, тут парк с асфальтом? — улыбается Тася и вытирает пот со лба.

На пути попадаются таблички. «Берегите природу», «Осторожно, клещи», «Не оставляйте мусор». Мы читаем их вслух, как школьницы, хихикаем, хотя ноги уже тянут вниз, а спина ломит.

Наконец, впереди слышится шум. Сначала слабый, будто ветер играет в ветках. Потом громче, гуще — будто сердце бьётся где-то в земле. Выходим к водопаду.

Вода рвётся вниз по камням, белая, вспененная, грохочет так, что заглушает мысли. Мы становимся ближе, в лицо летят капли — холодные, живые. Тася достаёт телефон, мы фотографируемся: сначала вдвоем, потом по отдельности, потом дурашливо, высунув языки. Тома улыбается пока нас фотографирует — впервые по-настоящему широко, и в этот миг я понимаю, что стоило тащить эти чёртовы сумки.

Но дорога продолжается вверх. Тропа становится круче, каждый шаг отдаётся в икрах. Ноги напрягаются, мышцы горят, дыхание сбивается. Солнце постепенно катится к закату, и тени становятся длиннее, холоднее.

Мы останавливаемся на небольшой площадке, садимся прямо на траву. Сумки валяются рядом, мы достаём воду, бутерброды, яблоки. Едим молча, жадно, и только потом, когда жажда утолена, а в желудке чуть потеплело, Тася тянется к небу:

— Как же красиво… Но мы зря так долго собирались. Нужно уже останавливаться.

Я киваю. Мы переглядываемся, и в этом взгляде всё ясно: дальше идти бессмысленно. Надо ставить палатку. Пока не стемнело окончательно.

— Палатку я умею, — самоуверенно заявляет Тася и распарывает чехол.

Изнутри, словно пружины, выскакивают дуги, колышки, тросики, ткань. Всё это рассыпается по траве, как детали гигантского конструктора. Тася опускается на колени и принимается за дело.

— Стойте, не мешайте, — отмахивается она.

Мы с Томой послушно отходим в сторону, стоим кругом, будто на каком-то странном обряде, и наблюдаем, как уверенность Таси тает прямо на глазах.

Ткань мягко распластывается на земле, дуги, длинные и упругие, выскальзывают из рук и, словно живые змеи, бьют её по пальцам. Она ругается, шипит, пробует снова.

— Нет, подожди, — вмешиваюсь я, присаживаясь рядом. — Сначала вот эти карманы… вот сюда дуги. Потом крест-накрест.

— Ага, щас, — ворчит Тася, и одна из дуг в ответ едва не прилетает ей в лицо.

Тома смотрит то на нас, то на кучу не поддающихся деталей и тихо смеётся, прикрывая рот ладонью.

— Может, это заколдованная палатка? — предполагает она. — Типа из «Гарри Поттера»… без волшебной палочки не собирается.

Мы переглядываемся, и, как назло, именно в этот момент небо гремит. Глухо, протяжно, словно кто-то перекатывает по своду огромные каменные валуны.

Тася поднимает голову.

— Охренеть. Только этого не хватало, — она хватается за телефон, но связи тут нет. – Капеец!

Я ощущаю, как в воздухе становится влажнее, гуще. Где-то на горизонте уже тянутся тяжёлые тучи, и в сердце неприятно ёкает: мы заигрались. Пока пытались изобразить туристок, время ушло. А теперь лес собирается показать нам, кто здесь хозяйка.

— Давайте быстрее, — говорю, хватая одну из дуг. — Пока не ливануло.

Но пальцы дрожат, и я понимаю: быстрее не получится. Мы даже не знаем, с какой стороны подступиться к этому чёртову шатру.

И гром снова перекатывается по небу — ближе.

Мы наконец бросаем палатку, признавая поражение. Дуги и ткань лежат на траве как побеждённые солдаты, и от этого только злее становится.

— Ладно, — бурчит Тася, отряхивая руки. — Зато костёр я точносмогу.

Мы собираем сухие ветки, щепки, даже бересту с коры соскабливаем. Складываем всё в кучку. Тася щёлкает зажигалкой.

Пламя вспыхивает, дрожит… и тут же гаснет. Ветер будто нарочно дует сильнее.

— Да твою ж мать! — злится Тася, снова щёлкает, снова прикрывает ладонями. Едва костёр начинает оживать, его снова срывает холодный порыв.

Я пробую сама, нагибаюсь ближе, дую осторожно, будто уговариваю