огонь. Пламя поднимается — и тут же тухнет, оставляя только дым и запах палёной бересты.

Тома молча жмётся к нам, обхватив себя руками. На её лице — страх, которого она даже не пытается скрыть.

— Может, ну его? — Тася нервничает всё сильнее, уже почти визжит. — Мама, давай домой! Честно, я не выдержу тут ночь!

Я поднимаю глаза на небо. Тучи уже совсем чёрные, и через секунду первые капли падают на лицо — холодные, крупные.

— Поздно, — отвечаю, сдерживая раздражение. — Мы по лесу ночью не пойдём. Тут хоть площадка ровная, не заблудимся.

И в ту же минуту дождь хлещет всерьёз. Густой, тяжёлый, как будто небо решило нас добить. Ветки мгновенно становятся скользкими, трава липнет к ногам, вся наша гора кострового материала намокает за считаные секунды.

— Чёрт, чёрт, чёрт! — Тася подпрыгивает на месте, сжимая плечи. — Я так простужусь!

— Сюда, — говорю, хватаю за руку Тому, другой подбираю тент от палатки. Мы втроём сворачиваемся клубком, накрываемся тканью, прижимаясь друг к другу.

Под нами холодная трава, сверху барабанит дождь, ветер рвёт края тента. Но под ним всё же чуть теплее. Мы сидим, вжавшись друг в друга, и впервые за весь день нам нечего сказать. Только дыхание, шум дождя и холод, который пробирает до костей.

Ночь придётся переждать здесь.

***

Просыпаюсь от тепла. Оно разливается по коже мягко, как будто кто-то подбросил в нашу импровизированную «пещеру» одеяло. Сначала думаю, что приснилось. Холод и дождь должны были оставить нас дрожащими, больными. Но в палатке сухо, воздух уже не ледяной.

Я осторожно высовываюсь наружу — и вижу костёр. Настоящий, яркий, живой. От него идёт ровное, сильное тепло, и пламя отбрасывает золотые отблески на мокрую траву и деревья.

А у костра — Марк. Сидит на корточках, подбрасывает ветки в огонь. Лицо освещено неровным светом, то скрывается в тени, то вспыхивает, как в кадре старой киноплёнки.

Я с трудом могу поверить, что вижу его вживую. Может, это горячка от простуды, которую я легко могла подхватить. Может, сон. Но пламя трещит слишком реально.

— Что ты тут делаешь? — шепчу, сама удивляясь, как тихо прозвучал голос.

Он оборачивается, на лице лёгкая усмешка.

— Ну, судя по всему, спасаю вам жизнь. Как ты вообще могла согласиться на эту авантюру? Ты же ни разу в походе не была. Со мной — тоже.

— Ты и не хотел, чтобы ездила, — отвечаю глухо. — Зачем тебе жена, ничего не знающая о кострах и палатках? Буду ныть, жаловаться, проситься домой.

— Ну и что, — пожимает плечами. — Я же много раз предлагал.

— И каждый раз молился, чтобы я отказалась.

— Не каждый, — говорит он и кидает ветку в костёр. Огонь вспыхивает, а я отворачиваюсь. Не могу смотреть на мужа. Не могу разговаривать с тем, кто так легко меня предал.

— Спасибо за помощь. Но тебе лучше уехать.

— А кто-то должен приехать вместо меня?

— Нет. Просто Ксения тебя ждёт. Не хочется разочаровать девочку, которая так долго добивалась твоего внимания.

Он резко поднимает глаза. В них нет ни насмешки, ни злости.

— У меня ничего с ней не было. Кроме пьяного поцелуя. И я никуда не уйду. Хочешь — игнорируй меня, но одних я вас тут не оставлю.

Костёр трещит, искры поднимаются к небу. А я сижу, слушаю его слова и чувствую, что удивляюсь уже не теплу от огня, а его голосу — такому уверенно-спокойному, как будто все эти дожди и ссоры были где-то далеко.

Глава 44.

— Ну, думаю, после твоего появления нам вряд ли захочется здесь оставаться, — выдыхаю я, чувствуя, как в горле пересохло. Вылезаю, садясь рядом с костром, чувствую, как кожа покрывается мурашкам от взгляда Марка. Я поднимаю голову вверх, наблюдая как искры пламени улетают к звездам, точно так же как наши с Марком годы. Наверное, все это давно назревало, а Ксения просто дала нужный толчок. Еще бы любить так же быстро перестать… Выключить это болезненное чувство, от которого в груди тяжело. — Так что вернёмся в город и разведёмся… как нормальные люди.

Марк фыркает. В темноте его глаза блестят, словно угли в костре.

— Нормальные люди сначала говорят, — отвечает он, и от этого «говорят» меня передёргивает.

— Ты хочешь поговорить? — я усмехаюсь, но голос предательски дрожит. — Давай поговорим. Поговорим о том, как даже спустя двадцать лет ты споришь на меня. Как рассказываешь о наших отношениях, будто это анекдот для друзей. Как хвалишься, что у тебя настолько всемогущий член, что я прощу тебе любой залёт. — Я делаю паузу, смотрю прямо на него. — И это я ещё молчу про баню с Ксенией. Которую ты, кстати, до сих пор не уволил.

Он резко оборачивается ко мне. В свете костра его лицо тёмное, жёсткое.

— Да не было у меня с ней ничего! — рявкает он, но голос неуверенный, как будто оправдывается не передо мной, а перед самим собой. — Да, хотел. Но потом о тебе вспомнил. И остановился.

Костёр трещит. Искры срываются вверх и тут же гаснут в ночи. Я обхватываю колени руками, вдавливаю подбородок в ткань брюк. Держусь, чтобы не заплакать. Молчание между нами становится тяжелее дождя, тяжелее этой сырой ночи.

Я опускаю глаза в огонь. Смотрю, как языки пламени облизывают сырые ветки, как они упорно борются, вырываются, чтобы согреть нас. И думаю: я ведь тоже так боролась. Двадцать лет. За него. За нас. За то, чтобы хоть раз он увидел во мне не привычку, не часть мебели, а человека. Женщину.

— Знаешь, Марк… — голос мой звучит тихо, чуждо. — Уже не важно, было у тебя с ней или нет. Не важно, что ты скажешь. Важно другое. — Я делаю вдох, и слова словно сами рвутся наружу. — Я стала зависима. От тебя. От твоего голоса. От твоих решений. От твоего настроения. Я устала жить так. Устала кому-то подчиняться.

Он хмыкает, будто не слышит боли в моём голосе, будто всё это — пустяк. Подбрасывает в костёр ещё ветку, и огонь вспыхивает ярче.

— А может, ты просто погулять хочешь? — бросает он, и слова его режут, как нож. — Селишься у Северова, катаешься с Бергером. Устала быть