такой весь правильный, в костюмчике, со своей вечной политической харизмой. А рядом… Даша. Моя Даша. Уставшая, но всё равно красивая. И смотрят они в камеры, будто вместе. Будто команда.

Я застываю.

Потом резко встаю, хватаю у Ани пульт, делаю звук громче. Сердце гремит в груди.

— Это что, они теперь всегда вместе?! — рычу. — Спасатели хреновы?!

Аня молчит. Даже бровью не ведёт.

А меня разрывает. Пульт летит в стену, рассыпаясь на куски.

И я чувствую, как во мне поднимается эта адская смесь. Ревность. Злость. Боль. Всё разом.

Какого, мать его, хрена? Не успела меня послать — так теперь с ним, что ли, по всем углам таскается? Может и трахается тоже теперь с ним?

— Я тебе это показала не для того, чтобы ты мне тут дом громил, а чтобы в себя пришёл, — голос Ани сухой, как наждачка.

— Много ты понимаешь, — отрезаю зло, хотя сам чувствую, что выгляжу, как пьяный клоун.

— Вообще не много, — усмехается она и делает вид, что ей всё равно. — Мне же никогда не изменяли, да и я святая. — Сарказм льётся у неё в крови. Она встаёт с кровати, поправляет халат. — Я тебе вещи свежие приготовила. И сходи в душ. От тебя воняет так, что даже собака бы не подошла. Даша при всём желании не захочет с тобой разговаривать в таком виде.

Я морщусь, будто она только что плюнула в лицо. Но ответить нечем. Она демонстративно хлопает дверью, и я остаюсь один, со своим дерьмом.

Марширую в ванную. В зеркало смотрит чужак. Помятая рожа, глаза красные, как у алкоголика с вокзала. Щетина торчит клочьями. Я провожу ладонью по лицу и почти не узнаю себя. Когда я, сука, так опустился?

Долго стою под холодными струями воды. Сначала зубы сводит от холода, потом дыхание выравнивается, мысли чуть проясняются. Вода стекает по телу, смывает похмельную липкость, остатки вонючего пота и ту дурную бессилие, что цеплялась ко мне все последние дни.

Аня, конечно, стерва. Но в одном она права. Бухалово и самоуничижение не помогут вернуть Дашу и Тасю домой.

Хочу снова слышать их смех в доме. Хочу, чтобы Тася кидалась на меня с подушкой, а Даша ругалась за то, что я опять в грязных ботинках в прихожую зашёл.

А сейчас? У меня есть только это зеркало и голая правда: если я дальше буду тонуть в водке и злости, я их потеряю окончательно.

Вытираюсь наспех, бросаю полотенце на пол. В зеркале всё та же рожа, но хотя бы без запаха перегара и с ясными глазами. Я натягиваю свежую футболку, джинсы — всё, что Аня там приготовила.

Внутри всё ещё клокочет. Не похмелье — злость. На себя, на Северова, на этот грёбаный мир, где моя семья разбегается, как стая воробьёв, а я сижу и пью вместо того, чтобы драться за них.

Спускаюсь вниз, беру из холодильника банку минералки. Холодная, ледяная, обжигает горло. Я пью, пока в груди не становится тяжело, и думаю:

Хватит. Нужно действовать. Хватит ждать, пока Даша сама вернётся. Хватит надеяться, что Тася остынет и перестанет думать про меня, как про последнего урода. Всё это мои руки проебали, значит, моими же руками нужно исправлять.

Открываю окно. Улица оживает под вечер — машины гудят, дети во дворе орут. И где-то там Даша. Где-то там Тася. И оба мира мои, и я не позволю никому, даже себе, их разрушить.

Поднимаю телефон. На экране пусто. Ни одного сообщения от них. И это больнее, чем любой удар.

— Ладно, девочки, — говорю сам себе, закидывая телефон в карман. — Раз не хотите разговаривать, я сам найду способ.

И вот в этот момент, впервые за долгие дни, я чувствую: похмельный туман ушёл. Остался только я — трезвый, злой и готовый к войне.

Пока еду в сторону Рублёвки, снова и снова листаю на телефоне ролики о «героическом спасении Галицыной». Камеры, вспышки, овации. И каждый раз внутри одно и то же: а что её спасать? Её отчима должны были закрыть давно. Взяли в отделение, нашли за что упечь хоть на пятнадцать суток — и этого хватило бы, чтобы девчонка пожила спокойно. Но нет. Теперь он снова на свободе. Слишком странно. Слишком быстро.

Дорога петляет между коттеджами, в зеркале мелькают чёрные джипы, мажоры носятся как угорелые. А у меня мысли всё темнеют.

Набираю номер. Приятель в дежурке, с которым ещё служили вместе. Старый друг, хоть и давно каждый по своим делам пошёл.

— Михалыч, здорово. Узнал?

— Конечно, Синицын, твой голос певчий как не узнать-то?

Усмехаюсь, хоть внутри и клокочет. Когда-то он часто бывал на моих боях, даже в одном сам участвовал — хотел лёгких денег. Лёгкими они не вышли, но уважение осталось.

— Смешно. Жаль, фамилия у тебя слишком банальная.

И это не фигура речи — Банальный Иван Петрович. Да, мать его.

— Ты чё, позвонил в остроумии мериться? — ржёт он в трубку.

— Если бы. Скажи лучше, что с Владимиром Несторовым? Говорят, снова падчерицу выкрал?

— У тебя инфа старая, брат, — тянет он. — Выкрал, да. Но его уже взяли. Громко так, с показухой. Даже по телеку показывали.

Я сжимаю руль так, что костяшки белеют.

— Допустим. А выпустили-то почему?

— А сверху приказали. Сначала ему кто-то позвонил, как я слышал. Потом нашему полкану позвонили. И всё — тот же вечер, и Несторов гуляет на свободе.

В висках начинает стучать.

— И в этот же вечер он снова выкрал Тому?

— Ну… вроде того, да.

Я замолкаю. Кому он настолько нужен? В голове вспыхивает дикая мысль. Артемий? Ради картинки героя? Ради погон, репутации? Но ведь Володя мог девчонку и убить… слишком грязный риск даже для него.

— А кто звонил, не знаешь? — выдавливаю сквозь зубы.

Глава 40.

— Нет. Я и так случайно узнал. В ИВС дежурил мой деверь — любит языком чесать. Вот и рассказал. Ещё сказал, что этому Несторову передачку принесли.

— Какую передачку?

— Печенье, мать его, и конверт.

— И что в конверте?

— Фотки.

— Какие фотки?

— Да порнуха, Марк. Какая-то парочка в очень недвусмысленных позах.

Я выдыхаю, будто меня ударили под дых.

— И вы ему это всё равно отдали?

— А чё