Кэтти вскочила и, визжа, принялась колотить по металлической табличке на стволе дерева. Она была очень зла; мама с папой настолько ненавидели ее, что решили больше никогда не разговаривать с ней, не обнимать, не целовать и просто забыть. Они решили навсегда вычеркнуть ее из семьи и сделать вид, что их родная дочь умерла. Даже табличку памятную сделали, чтобы нечаянно не забыть об этом факте.

Каролина охнула, опустившись на траву. Ее старческие ноги больше не могли нести груз прожитых лет и страданий. Она склонила голову и закрыла лицо руками.

– Кэтти, мне очень жаль, – шептала она, едва слышно шевеля губами. – Кэтти, прости.

– Вам не за что просить прощения! – по-прежнему кричала Кэтти. – Это не вы меня игнорировали! Это не вы притворялись, будто меня не существует! Это не вы сделали табличку, где написано, что я умерла!

Нэнси смотрела на сестру с сочувствием и плакала. Она не капризничала и не скулила, как обычно. Ей было ужасно жаль милую, добрую Кэтти, которой было страшно, горько и неприятно.

Внезапно малышка посмотрела далеко вперед и закричала:

– Там мама! Мама!

И действительно – к дому подъехала полицейская машина, уже без сирены и мигалок, и из двери вылезла мама: взлохмаченная, в грязном спортивном костюме, около носа было заметно темно-бурое пятно – вероятно, следы запекшейся крови. Нэнси рванула к матери, и они крепко обнялись, как только женщина зашла в калитку.

Кэтти перестала кричать, но не сдвинулась с места. А Какао Джонс продолжала сидеть в той же позе на земле – у нее не было сил встать. Казалось, сердце останавливается и вот-вот заглохнет навсегда. Она тяжело дышала, издавая режущие слух свистящие звуки.

– Вы что-нибудь знаете об этом? – спросила Кэтти спокойно, так как понимала, что пожилой женщине сейчас нестерпимо плохо и она явно не принимала участия в спектакле.

– Кэтти, прости меня. Я не могу сказать. Прости, детка. Спроси маму.

– Как я ее спрошу, если она меня игнорирует? – Кэтти от возмущения даже кулаками потрясла. – Я знала, что у меня жестокие родители. Но это слишком даже для них.

Повернув голову к матери, девочка увидела, что женщина еле идет, прихрамывая на одну ногу, крепко прижимаясь к Нэнси. В сердце Кэтти смешались два чувства: ей было безумно жалко маму – видно, маме было очень больно, грустно и одиноко. Но с другой стороны – как мать могла так поступить со своим родным ребенком?

– Мама, Кэтти увидела табличку! На дереве! Там! – кричала Нэнси, дергая маму за руку. Она помогала женщине идти. – Лукаса увезли полицейские, а мы сбежали. Кэтти спасла меня. А потом она села около дерева и увидела табличку. И стала кричать.

Мама остановилась и сделала глубокий вдох.

В это мгновение к калитке дома подъехало такси и из него выскочил отец. Он со скоростью молнии вытащил вещи из багажника и полетел к калитке. Было с первого взгляда ясно: папа дико соскучился по своей семье и очень рад, что оказался дома раньше оговоренного срока. Но, увидев жену, он застыл как вкопанный, неестественно раскрыв рот. Нэнси тем временем, бросив мамину руку, носилась рядом и от радости вопила во все горло. Наконец-то кошмар закончился, и они будут жить вместе долго-долго и весело-превесело.

– Что случилось? – закричал он, семимильными шагами подбежав к жене и крепко обняв ее, из-за чего женщина невольно вскрикнула. – Расскажи сейчас же, что произошло! Что с тобой? Ты ранена?

– Там Кэтти, – сказала мама шепотом. – Она увидела табличку. Она нас ждет.

* * *

Вся семья расселась на лужайке под деревом, на стволе которого висела металлическая табличка. Какао Джонс отдышалась, и ей стало немного лучше. Мама сидела, прислонившись к папе всем телом, страдальчески закрыв глаза, а Нэнси уместилась у отца на коленях. И абсолютно все смотрели на Кэтти, которая по-прежнему стояла в нерешительности, переминаясь с ноги на ногу. Злость прошла, осталось только непонимание и жуткая, изматывающая тревога.

– Мама, что с тобой случилось? – спросила девочка тихо, решив переключить внимание окружающих, чтобы семья не смущала ее пристальными взглядами. Скандалить расхотелось в одно мгновение.

– Лукас оказался неуравновешенным негодяем, – сказала мама, едва сдерживая слезы. – Но он был таким замечательным, таким понимающим и чутким, а мне было настолько одиноко и хотелось, чтобы кто-то по-настоящему любил меня и заботился обо мне.

Кэтти видела, как отец с силой сжал зубы: было заметно, как его челюсти мощно задвигались под подернутой щетиной кожей. Он мог бы устроить сцену ревности прямо сейчас, на глазах у детей и пожилой соседки, но не стал. Сейчас это было неважно. Они с женой сядут вдвоем и решат свои проблемы без посторонних глаз. Отец мог бы мгновенно стряхнуть Нэнси с колен и уйти, смертельно обидевшись, запереться в кабинете, чтобы никого не видеть, и снова замолчать на год или два. Но теперь он понимал, что нужен своей семье. И именно он виноват в том, что супруга обратила внимание на другого.

Мама нехотя рассказала, как красиво Лукас ухаживал за ней и как ей было приятно, что она снова может чувствовать себя красивой и желанной женщиной, а не только постоянным придатком к детям, всецело зависящим от мужа. Почтальон говорил то, что маме хотелось бы слышать, и она мечтала, что у них могла бы получиться интересная романтическая история. Безусловно, она слышала разговоры соседей о жене почтальона, якобы убитой им или доведенной до самоубийства. Люди говорили разное, но мама не верила слухам. Ей казалось, люди завидуют или осуждают ее поведение, ведь она по-прежнему была замужем. Женщина искренне думала, что счастье вполне возможно, если она уйдет от супруга.

Но только до тех пор, пока почтальон не стал показывать отвратительные черты своего характера: бесконтрольная ярость и ревность, собственничество, желание постоянно находиться рядом и контролировать каждую мелочь начали выводить маму из себя. В тот вечер она окончательно решилась на разрыв с Лукасом.

Утром женщина отправилась домой к почтальону, чтобы наконец серьезно поговорить. Теперь она все больше убеждалась, что слухи, распускаемые соседями, были правдой: Лукас был способен на жестокие и кровожадные поступки.

Он с радостью открыл дверь, веселый и бодрый, даже не успев надеть рубашку, прижал ее к себе и замурлыкал от счастья, что день начинается с любимой женщины рядом, а затем приподнял ее и повел в комнату, закрыв входную дверь.

– Мы должны жить вместе, – твердо сказал Лукас, держа маму за руки и заглядывая в ее потухшие от усталости глаза.

– Нет, –