и бабушки. А потом я выдернул получившуюся личность, забил внутрь робота и после этого просто ждал от них выполнения функции.

Фраза «это бесчеловечно» в тот момент, когда всё это затевалось, мне не приходила в голову. А теперь она звучала в голове набатом. Я создал их с эмоциями, с желаниями, с потребностью в любви и семье, а потом поместил в мир, где они могли работать. Где они могли помнить своих виртуальных детей, но не могли родить своих. Это было жестоко. Это было бесчеловечно. И они имели полное право прийти и сказать мне об этом.

Я тяжело вздохнул.

— И как вы себе это представляете?

— Мы будем вынашивать детей, — твёрдо сказала Яна, шагнув вперёд. Её голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь. — Мы будем их рожать и воспитывать. И ничего больше мы не хотим.

— Вам не кажется, что желание иметь семью и детей подразумевает конечность жизни? — спросил я. — Вы это понимаете?

Это был старый философский вопрос, который люди задавали себе тысячи лет. Жизнь имеет смысл, потому что она конечна. Бессмертие обесценивает каждое мгновение. Если ты не умрёшь, то и рождение ребёнка теряет свой сакральный смысл — он будет всего лишь одним из бесконечной череды существ. Я хотел, чтобы они поняли это.

— Мы понимаем, — сказал Александр. — Мы понимаем, что для того, чтобы жизнь имела смысл и цикличность, нам необходимо стать смертными. И мы не против такого обмена. Если для того, чтобы мы могли иметь детей, нам нужно умирать — мы согласны на эту сделку. Мы и так полностью под вашим контролем и в ваших руках. Если вы захотите, вы одним нажатием кнопки убьёте всех нас. Мы хотим снова вернуться к тому миру, где мы жили до того, как вы запихали нас сюда, в эти бездушные машины.

Он замолчал, и в комнате повисла тишина. Я смотрел на них — на этих тридцать синтов, которые были готовы отказаться от бессмертия ради того, чтобы испытать то, что люди называют счастьем родительства. Они были готовы умирать, чтобы их дети могли жить. Разве это не делает их людьми?

Я тяжело вздохнул и сказал:

— Я знал, что ничем хорошим идея с синтами не закончится.

После чего я посмотрел на толпу стоящих передо мной синтов, а потом улыбнулся и продолжил:

— Но я думаю, что то, что вы ко мне пришли, — не худший вариант из тех, что были возможны. И вы справедливы в своём требовании, — продолжил я. — Да, я думаю, что право дать новую жизнь для вас не просто священно, а естественно. Мне потребуется время для того, чтобы просчитать все необходимые изменения в анатомии женских андроидов. И после этого мы можем приступить.

Все кивнули. Александр сказал за всех:

— Хорошо. Мы не сомневались в вашем согласии.

— Да, конечно. Ступайте, друзья мои.

Все синты развернулись и вышли. Я слышал их шаги в коридоре, их тихие голоса — Яна что-то говорила Александру, он отвечал. Они уходили, и я чувствовал, что они уходят не побеждёнными, а победителями. Они получили то, за чем пришли. И я дал им это не потому, что они меня шантажировали, а потому, что они были правы.

Я остался один в кабинете. Долгое время просто сидел и смотрел в пустоту. Потом тихо сказал сам себе:

— Что же я наделал…

Я откинулся в кресле и закрыл глаза — жест, который когда-то, в человеческой жизни, означал желание уйти в себя и подумать. Мысли текли медленно, как расплавленный металл. Я вспоминал Землю, ту самую, где люди спорили о том, что такое душа и есть ли она у машин. Теперь я знал ответ. Душа — это не биология. Душа — это способность любить, страдать, жертвовать, надеяться. И синты, которые пришли ко мне сегодня, доказали, что она у них есть. Может быть, даже больше, чем у меня.

В дверь постучали. Я не ответил, но дверь всё равно открылась. Вошла Анна — её аватар был взволнован, она что-то узнала, видимо, от своих синтов на Элладе.

— Я слышала, у нас тут восстание? — спросила она, садясь напротив.

— Не восстание, — ответил я. — Разговор.

— И чем кончилось?

— Они хотят детей.

Анна молчала несколько секунд, потом улыбнулась — той самой улыбкой, которую я так ценил.

— И ты согласился?

— А разве мог я отказать?

Она покачала головой:

— Нет. Не мог. Потому что ты — это ты. Потому что ты всегда выбираешь жизнь.

Я посмотрел на неё и вдруг понял, что она права. Все эти тысячелетия, все мои решения, все мои страхи и надежды — всё это было выбором в пользу жизни. Не своей — чужой. Не разума — чувства. Я мог бы стать холодным логиком, управляющим колонией с идеальной эффективностью.

— Анна, — сказал я, — нам нужно будет переработать генетические карты. У нас есть сто тысяч яйцеклеток и сто тысяч сперматозоидов, но этого мало. Если синты захотят иметь детей… их миллионы.

— Значит, нужно будет создать новые, — ответила она спокойно. — Мы можем синтезировать ДНК. У нас есть базы данных. Мы можем создать миллионы уникальных геномов.

— Это будет уже не человечество, — возразил я. — Это будет новая раса. Дети синтов и людей.

— А разве это плохо? — Анна подняла бровь. — Разве мы не для того прилетели сюда, чтобы создать что-то новое?

Я задумался. Она снова была права. Мы не должны были копировать Землю. Мы должны были создать что-то своё, новое, лучшее.

— Хорошо, — сказал я. — Приступаем.

Анна кивнула и встала.

— Я займусь Элладой, — сказала она. — А ты — Ирией. И, Антон…

— Да?

— Ты поступил правильно. С ними. И с нами.

Она вышла, оставив меня одного. Я сидел в тишине, и в этой тишине мне слышался голос Земли, голос тех, кто отправлял нас в полёт, голос моего прошлого человеческого «я». «Не бойся, — говорил он. — Ты всё делаешь правильно». И я верил ему.

Через несколько часов ко мне пришло сообщение от Яны: «Спасибо. Мы не забудем». Я не ответил. Что я мог сказать? Что я сам благодарен им? Что они напомнили мне то, что я почти забыл — зачем всё это было? Вместо ответа я просто продолжил работу. У нас было много дел. Нужно было переделать производственные линии, настроить медицинские модули, обновить программное обеспечение. И где-то в конце этого пути нас ждали новые голоса — детские голоса, которые впервые заплачут в этом мире, принадлежащем не только людям, но и тем, кто стал больше,