из Новосибирска.

«Млечни пут», – скажет Милош, что курит в белградской ночи,

И над Сербией небо большое наклонится низко.

БИДОН

В пестром собрании

полузабытых предметов,

нужных когда-то,

сегодня почти неизвестных,

тех, что бывали

времени верной приметой,

слово «бидон» занимает

особое место.

Белый бидон трехлитровый,

горох на эмали —

верный помощник

в хозяйстве и жизни свидетель.

Сколько в него насыпали

всего, наливали.

Когда прекратили – не знаю.

Никто не заметил.

В памяти день: ряд бидонов

и запах молочный,

длинная очередь,

бабушки сильные руки,

гольфы, панама

и новое платье в цветочек —

и далеко до потери

любой и разлуки.

* * *

Два месяца, как длинный-длинный день.

Ползет автобус, сдвоенный гармошкой.

А я пешком. Мне здесь ходить не лень.

Я здесь живу, как книжка без обложки.

Не знаю, кто и в статусе каком,

Сворачиваю с Пестеля направо.

За мной летит орава облаков

И мыслей ностальгических орава.

Они летят. А я себе иду.

Я здесь живу, я не хочу туристом.

Я вспоминаю город на ходу

И удивляюсь, как же все неблизко.

Мне имена обидно забывать,

Дворцов, и улиц, и мостов названия.

Вот вечер. Снова время погулять.

И я пойду до площади Восстания.

* * *

День расписан по минутам.

Опоздать везде рискуя,

я пройду своим маршрутом

от Дворцовой на Морскую.

Сделать вид, что все как раньше —

Будто не было разлуки?

В сизой мороси летящей

Гаснут запахи и звуки.

Дождь идет от центра к краю,

под зонтами прячет лица.

Мокнет Малая Морская,

а культурная столица

на меня не смотрит даже.

Ей совсем не нужен зритель.

Задержусь у Эрмитажа

бликом в луже.

Здравствуй, Питер.

Проза

Дарина Стрельченко

Автор восьми изданных книг, редактор, полуфиналист литературных премий «Лицей», «Ясная Поляна». Работает с фэнтези, магическим реализмом, триллером и YA. Публикуется в журналах и сборниках, ведет блог о писательском ремесле, переводит на русский стихи удмуртских поэтов.

Мир захвачен колдунами и дураками

Звезды вспыхивают из темной пыли. Крохотная ее горсть способна разрастись в солнце или сжаться до пожравшего свет карлы.

Я стою в дальней комнате у окна и смотрю, как идет снег. Он опускается на холмы, горы, на ветви оливы и теревинфа во дворе крепости. Он начался несколько часов назад и густеет с каждой минутой, застилая звезды и откладывая мою смерть. Глава стражи явился ко мне на закате и сказал, что в такой снег не дойти к Башне, поэтому меня отведут туда завтра.

Снег подарил мне целый день жизни. Это ничтожность и бесконечность. Темная пыль может начать свой путь к солнцу, равно как и двинуться к пустоте за этот день. Мириады вспышек, скрываемых от меня снегопадом, прямо сейчас делают именно этот выбор, мало зависящий, впрочем, от них, а лишь только от обстоятельств. Обстоятельствам этим – массе, времени и составу – в моем училище был посвящен целый курс. Когда-то его читал Менелай, мой верный друг еще с Вефиля, выбравший, к моему огорчению, путь не знания, но власти. Мы рассматривали облака с плоской кровли брошенного зернохранилища, спорили о путях света и размышляли о «желаниях звезд». Желанием звезды другой мой товарищ, Ахав, метко назвал то раскаленное и неведомое, что заставляло холодное темное вещество вспыхивать, становясь светилом. Даже теперь, столько погасших и вспыхнувших звезд спустя, мое сердце сжимается от воспоминания о предательстве, словно птица, которую пытаются сдавить в кулаке.

…Покинув мое училище, Менелай бросил догматы звездочтения к ногам сатрапа. Он обещал, что звезды укрепят могущество владыки, ибо предсказывают его великое восхождение. Мои ученики, распространявшие «ереси» о том, что звезды не способны выбрать владыку и предсказать его власть, становились пятым колесом в Менелаевой колеснице. Он обвинил Ефама и Гедеона в осквернении небесных тайн, Алфея – в попытке обуздать движение светил, а мой механизм, призванный замечать свет звезд, нарек ловушкою душ. Вскоре Менелаю вторил Ахав, коего я считал своим духовным товарищем, – это поселило в моей душе еще большую горечь. Их слова быстро подхватила толпа: толпа, как известно, легко подхватывает громкие крики.

Ветра нет, и белая стена стоит передо мной, отделяя от мира. Я отхожу от окна – холод в Гадаре этой зимой свиреп – и устраиваюсь в углу так, чтобы все равно видеть снег. Хитон кажется рыболовной сетью и вовсе не греет, огня мне не принесут. Может быть, я перестану существовать в той форме, в какой существую теперь, еще до того, как окажусь в Башне.

Я дышу на пальцы и закрываю глаза. Изо рта вылетает пар; я вижу его даже сквозь закрытые веки. Он смешивается со снегопадом, его клубы складываются в удивительные узоры, которые освещают взрослые и юные звезды.

Что есть день в жизни звезды? Что есть снег? Ведают ли звезды о снеге? Думаю, ведают. Звезды ведают все: их пути так длинны, что они не просто узнаю́ т все, что только можно вместить, о мире, но и рождают свое. Так появляется новая информация, которую мы не в силах изучить и усвоить в том мире, в котором находимся в этот миг. Я не знаю, откуда во мне это слово – «информация», – но я знаю, что оно существует. Оно вмещает в себя прошедшее и грядущее, помыслы и твердые факты, наши видения и вопросы, становящиеся воспоминанием.

…Услышав за дверью треск и возбужденные голоса, мы сразу поняли, что это. Мгновение мы смотрели в глаза друг другу, а после Елизавета метнулась к полке, на которой хранились небесные карты, – она, моя лоза, хотела спасти их. Миг спустя на нас хлынул испуганный шум улицы, и в училище ворвалась стража. Они кольями разрывали льняные завесы,