деревьев Марса,

И за стеклом реальный сад не густ:

Спилили половину слив и яблонь,

И выкорчевали малину с корнем.

И лишь белокочанная осталась

От многих видов папиных капуст.

Мир упростился: пропадают вещи.

Будильник, патефон, троллейбус, плеер.

Немыслимый изыск архитектуры —

На сельском клубе пожелтевший руст.

Мертво в округе. Лишь шумит машина

За рощей, лишь скоблит бомбардировщик

Дневное небо. И парник на грядке

Без пленки, как зарезанный лангуст.

Не только времени мне жаль, но мира

Мне жаль: теперь мы все в другом, конечно,

Живем. И занесла трава забвенья

Все поле – вездесущий борщевик.

Там от ворот осталась только штанга,

Как меж врагов последний гордый воин.

Друг, берегись! – хочу ему я крикнуть.

И я кричу, но вам не слышен крик.

РУБАШКА

Маше

В платяном шкафу еще осталась

Теплая рубашка от отца —

Все, что есть на будущую старость

Для нее теперь от мертвеца.

И, когда рубашку надеваю,

Становлюсь на время ей отцом.

С головой я в ткани пропадаю,

Вынырнув потом с чужим лицом,

Дышащий подобно водолазу,

Возвратившемуся с глубины,

На которого упали сразу

Свет и горький воздух тишины,

К телу своему чужую душу

Примеряя, я увижу дочь,

Чем законы бытия нарушу,

Пусть и не сумев их превозмочь.

И она, в объятьях беспокоясь,

Потерявшая отца и мать,

Счастлива, что может одного из

Них как милый призрак обнимать.

ШЕЛУХИ́

Ночью сядешь в кровати невесть почему,

Силуэты размыты и звуки тихи.

И сидишь, тыча пальцем куда-то во тьму,

Бормоча шелухи, шелухи, шелухи.

И немыслимым ужасом обожжена,

Приподнимется чуть на дрожащем локте,

Оторвавшись от жаркой подушки, жена.

Будет долго высматривать их в темноте.

Я засну, у нее – не получится спать,

Что-то ползает по полу, только вот что?

Слишком утло плывет в ночь, как лодка, кровать,

Слишком страшно висит у комода пальто.

У нее мелким бисером выступит пот,

У меня синарена уфтанег углющ,

Вишенедешук турана угрунэ нот,

Миденец обвивает, как медленный плющ.

Шелухи – это то, что неведомо нам.

Шелухи – это то, что поймешь лишь во сне.

Шелухи – это счет нескончаемым дням

Без тебя. Это шепот в ночной тишине.

Может быть, это что-то навроде мокриц,

С белой шерстью, в полметра примерно длиной,

Но с гримасами злых человеческих лиц

И стрекочущей церкой в подбрюшье одной.

Нет у них ни клыков, ни когтей и ни глаз.

Но они за тобой непременно придут.

Шелухи – это тени, лишь тени от нас,

Шелухи где-то тут, где-то тут, где-то тут.

ВЕЩИ В ЧУЛАНЕ

Какие-то предметы развлеченья —

Прыгун, окаменевшее печенье,

Спустя года без преувеличенья

Исполнены сакрального значенья.

Какой-то мусор, мелочь, безделушки:

Солдатики, пластмассовые пушки,

Очков давно отломанные дужки,

Подъелочного зайца Кости ушки.

Слепая парка шьет, но плохо порет.

И осенью я поднимаю ворот.

Мое решенье вряд ли кто оспорит:

В чулане этом я воздвигну город.

Поедут по нему автомобили,

Наматывая под капотом мили,

Смахнут медведи с шерсти тучи пыли,

Вы были, потому что вас любили.

И задымят в том городе заводы,

Соседствуя с явленьями природы.

Крестьяне графу повезут подводы,

И поплывут по речке пароходы.

И диафильмы залистает пальчик

И всем покажет старое кино…

Не уходи отсюда, старый мальчик,

Мы не были живыми так давно!

СВИТОК

Советские оболы:

Копейки, пятаки.

И старые – со школы —

Кассеты и крючки.

Две пуговки, клеенка,

И между них на дне

Цветная фотопленка

Попалась в руки мне.

И времени в убыток

Мне явленный, как есть,

Развернут мною свиток,

Который не прочесть.

Стремительной эскадрой

Бегут в небытие

Мгновения и кадры

Последние ее.

Нечетки силуэты,

Не видно ни лица.

И просятся монеты

На очи мертвеца.

И пусть неразличимы (

Вот это вроде я),

Себя спасти смогли мы,

На пленке раздвоя.

Вот мама, вот сестренка,

Вот папа, дядя, брат.

К концу подходит пленка.

И вот пустой квадрат.

НАСЕЛЕНИЕ

Когда мой поезд пересек мосты

И наконец я в свой вернулся город,

Я вышел на перрон и теплый ворот

Поднял. И там, в просветах пустоты

Ветвей увидел, что не стало листьев.

Как вор, их ветер до нуля обчистив,

Ко мне метнулся. Желтые листы,

К ногам моим сметая, полз по коже…

И вдруг заметил я: любой прохожий —

Один в один – оставленная ты.

Асфальт пластался под подошвой плоско.

И люди у газетного киоска,

И люди в мной покинутом вагоне

И на пересеченном мной перроне

Имели все одни твои черты.

Как будто здесь живет сто тысяч ты!

И дворник, что метет панели, – ты.

Старик в сиреневой фланели – ты.

И две идущие модели – ты.

На самокате пролетели – ты.

Повсюду было лишь твое лицо.

Тебя я видел в молодом курьере,

В соседе, севшем в тапках на крыльцо,

В старухе, что запуталась в портьере,

В коллегах, в лицах собственной