отдаляются.

Перевод Анны Шараповой

Мукул Дахал

Окно

Окно в моей комнате открыто.

Оно не закрывается.

Трава на лугу открывает его;

вижу, как тонкие ее руки

дергают щеколду.

Ручей тянет руки,

чтобы открыть окно;

вижу, как влажные его руки

изгибаются, когда тянут за край.

Мокрые камешки с песчаного дна

рассыпаны на полу.

Они манят меня к себе,

и я начинаю играть.

Они отодвигают угол шкафа,

чтобы освободить себе место.

Манговое дерево, стоящее на горбатой земле в поле,

открывает окно.

Ветра порыв сотрясает ветви,

и листья падают на пол.

Листья приносят запах далекого прошлого.

Я играю с ними.

Из открытого окна я вижу горизонт,

низко нависший над рисовой мельницей.

Прерывистый шум мельницы

перемежается со звуками дамаха и дхоли[6].

Голос бабушки оживает,

сплетаясь с их отзвуками.

Белье, вывешенное сохнуть на дворе,

развевается под ветром.

Как ни старался я закрыть окно —

оно распахнуто настежь.

Перевод Германа Власова

Авая Шреста

Сомнение

Сомневайся в прекрасном —

в коллажах,

состоящих из множества облаков,

в красоте сомневайся,

в самой сути существования —

в изменчивых красках роскошных озер

и в снеге, облачными заплатками

оседающем на твоих ладонях.

Сомневайся в шумливых новостях,

приходящих из телевиденья и газет,

сомневайся стихам, безупречно цветущим,

помыслам интеллигентным,

премьер-министра речи,

высказанной от имени сограждан.

В историях сладкоречивых

сомневайся,

рассказанных учителем почтенным,

повествованию великих летописцев

о всепонятных ценностях земли.

Сомневайся

в привязанности к истине Юдхиштхиры[7] —

она исчезнет, вытает, как снег;

и в храбрости Арджуны[8] сомневайся,

что, словно небосвод, недостижима.

И в страшной клятве Бхишмы[9]

сомневайся,

и в подлости Дуриодханы[10],

в былинных текстах

Веды и пуран[11].

Маркс, Ганди и Сократ,

Фрейд, Дарвин и Эйнштейн —

твои попутчики.

Махабхарата, Библия Святая и Рамаяна,

Дхаммапада, Трипитака[12]

и Коран – все эти истины не непреложны:

ни Брахма не реален,

ни мир не лживый. Сомневайся

Христу и Вишну, Махешваре[13],

Мухаммеду, Шри Раме

и Будде самому,

который весь – ученье о сомненье.

Никто в многообразном этом мире

не помещен

вне круга всех сомнений.

Сомневайся

и этим поэтическим строкам,

провозгласившим божество сомненья.

Вот так же неустанно

я сомневаюсь в совести своей —

так почва проверяет всякий раз

все семена, посеянные в ней.

Свидетель истины

Отныне даже истина,

чтоб достоверной быть,

должна иметь свидетеля.

А также солнцу, небу и луне,

чтоб подтвердить свое существование,

необходим свидетель.

Когда свет солнца сходит с горизонта,

то многие в стремленье отыскать

пригодные окрестности для жизни

стирают след от собственных шагов.

Теперь одна поэзия не в силах

из человека сотворить поэта.

Чтоб быть поэтом,

чтобы быть певцом,

и даже чтобы человеком быть —

необходим свидетель, очевидец.

Значенье истины свидетель исказил,

меняя правды цвет.

Свидетель – вот сама причина,

из-за которой истина в темнице.

Теперь настало время превращенья,

где истина, как носовой платок,

хранится у свидетеля в кармане.

Первооснова

Я не смыкаю глаз ни на минуту,

чтоб нежности источник не исчез.

Как драгоценный стих,

как ветхое любовное письмо в моем бумажнике,

павлинье многоцветное перо,

припрятанное в книге меж страниц,

я сердцем охраняю закуток.

Я жду тебя всего лишь для того,

чтобы однажды

вернуть его назад.

Перевод Жанны Сизовой

Константин Матросов

Родился в 1987 году в селе Марьинском Костромской области. Окончил три курса филфака. Публиковался в журналах «Новый мир», «Prosōdia», «Интерпоэзия», «Homo Legens», «Пироскаф» и др. Неоднократно входил в лонг-лист премии «Лицей» и в шорт-лист Волошинского конкурса. Живет и работает в Костроме. В «Юности» публикуется впервые.

Шелухи́

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Весна. Но ночью как бы напоследок

Зима морозит почву. И по лужам

Мне весело бродить: их лед алмазный

Как в дальнем детстве исторгает хруст

Под сапогом. Однако остальное

Тут до неузнаваемости полной

Почти неумолимо изменилось.

Конечно, целый Ленин (а не бюст)

Стоит все так же у старинной школы.

Но школа нынче – дом для престарелых.

Учительский в четыре дома хутор

В три четверти, по крайней мере, пуст.

Уехал житель и приехал дачник.

Лишь я один хожу здесь – неудачник.

Но фауну моих воспоминаний

Забвения уничтожает дуст.

Здесь мы сушили сено. Здесь сидели

У жаркого костра. Здесь с другом в салки

Играли. В страхе пятятся недели

Передо мной, что помнит каждый куст

И каждый дом. И как я или дрался,

Или играл в футбол на желтом поле,

Или как я под деревом касался

Устами в первый раз девичьих уст.

Теперь во всех домах другие окна.

Мороз уже свой сад не разобьет в них,

И не увидишь ты