решила, имею ли право радоваться хоть чему-то, связанному с ним. Особенно пока не помню, чем это все у нас кончилось. То есть знаю, чем кончилось глобально. Очень плохо. Очень жертвенно. Очень по-идиотски. Но детали-то от меня пока скрыты.

И именно из-за этого внутри иногда странно тянуло. Как будто я уже должна на него злиться, а еще не знаю почему.

На девятом этаже я нашла дверь наверх.

Обычную металлическую дверь. Серую. С замком. И табличкой “Посторонним вход воспрещен”. Очень мило. Как будто такие таблички когда-нибудь реально останавливали человека, у которого в голове уже давно творится личный апокалипсис.

Я положила ладонь на холодный металл.

— И что?

— А теперь представь, что она не заперта.

— Звучит тупо.

— В Игре половина самых работающих вещей звучит тупо.

Ну да.

Ладно.

Я закрыла глаза. Постаралась не чувствовать себя идиоткой. Представила, как металлическая дверь щелкает замком, как язычок уходит внутрь, как ручка легко поддается вниз.

Щелк.

Я резко открыла глаза.

Дверь была открыта.

— Ой, — выдохнула я.

— Очень содержательно.

— Да помолчи ты!

Я толкнула дверь и почти вылетела на крышу.

И именно в этот момент с лестницы за спиной раздался голос:

— Эй! Стоять!

Я обернулась.

На площадке ниже стоял охранник.

Настоящий. В форме. С ключами на ремне, с недовольной физиономией и с выражением лица человека, который уже точно знает: сейчас будет очень много неприятностей и все из-за какой-то дурной девчонки.

— Да ладно... — выдохнула я.

— Беги, — спокойно сказал Джей.

— Это был твой план?!

— Нет. Но так даже интереснее.

— Ненавижу!

— Взаимно. Беги давай!

И я побежала.

Нет, серьезно. Что еще делать, когда за тобой несется охранник, а ты стоишь на крыше чужой многоэтажки, куда тебя вообще-то никто не звал? Объяснять, что тебе срочно надо вспомнить свою травматичную прошлую жизнь? Как-то не очень убедительно.

Крыша оказалась широкой, с серым рубероидом, вентиляционными коробами и очень неудачно расположенными антеннами. Я мчалась между ними, цепляясь носками кроссовок за всякую дрянь, и чувствовала, как внутри поднимается уже знакомая смесь паники и восторга.

О да.

Вот это было уже слишком похоже на Игру.

Бегство. Высота. Погоня. Нелепость ситуации. Все как я люблю. То есть нет. То есть да. Тьфу.

— Стой! — орал сзади охранник.

— Сам стой! — крикнула я в ответ.

Очень разумно, Лиз. Очень взросло.

Но в тот момент мне стало весело. По-настоящему. Так глупо, резко и сладко, как бывает только в моменты, когда ты вдруг понимаешь: а ведь я могу. Я реально могу вывернуться. Иначе зачем вообще все это?

Я добежала до края крыши.

И остановилась.

Потому что вниз было далеко.

Очень далеко.

Даже по меркам моей любви к странным решениям.

Ветер ударил в лицо. Пряди волос полезли в глаза. Где-то снизу шумел город, машины, люди, жизнь. Охранник был уже близко. Я слышала его шаги.

И у меня было ровно два варианта.

Первый — сдаться.

Второй — сделать что-нибудь предельно тупое.

Выбор, прямо скажем, несложный.

— Прыгай, — сказал Джей.

Я замерла.

— Ты вообще охренел?

— Нет. Ты умеешь.

— Я не умею летать!

Пауза.

Потом очень спокойно:

— Лжешь.

Меня пробрало так резко, будто он не слово сказал, а ножом куда-то ткнул.

Потому что тело — раньше головы — вдруг откликнулось.

Страх был.

Очень.

Но под ним, глубже, жило что-то другое.

Память.

Не картинкой. Не сценой. Ощущением.

Как держит воздух.

Как поднимается грудная клетка.

Как исчезает земля.

Как ветер перестает бить и начинает нести.

Я сделала шаг к краю.

Сердце забилось так, что в ушах зашумело.

Охранник был уже в нескольких метрах.

— Лиз. — Голос Джея прозвучал вдруг совсем иначе. Без шуток. Без издевки. Очень собранно. — Пока ты боишься падения, ты падаешь. Пока веришь, что летишь, — летишь. Не думай. Делай.

“Не думай. Делай.”

Очень знакомо. Очень по мне.

Я разбежалась.

И прыгнула.

Первые секунды были ужасными.

Потому что организм, как приличная, воспитанная биологическая система, был уверен: сейчас мы умрем. И всеми силами пытался меня в этом убедить. Воздух вышибло из груди, желудок подскочил к горлу, мир сорвался вниз, вверх, вбок — сразу во все стороны.

А потом что-то изменилось.

Падение вдруг стало... не падением.

Ветер подхватил меня.

И я не камнем полетела вниз, а скользнула вперед.

Руки сами раскрылись в стороны. Тело вытянулось. Воздух держал. Реально держал. Не воображаемо, не “кажется, сейчас разобьюсь, но красиво”. Именно держал, как держит вода тело, если не дергаться.

Я открыла глаза.

Город лежал подо мной.

Настоящий — или тот, что прикидывался настоящим — не важно. В этот момент он был прекрасен. Дома, улицы, парки, машины, линии дорог, свет, облака, ветер в волосах, солнце, скользящее по стеклам.

И у меня перехватило дыхание.

Не от страха уже.

От восторга.

Я летела.

Я реально летела.

И это было так хорошо, так правильно, так безумно мое, что в горле тут же встал ком.

— Я помню, — выдохнула я.

— Да, — тихо сказал Джей.

И в этот момент воспоминание прорвало.

Не сразу. Не все. Кусками.

Белый куб.

Небо вместо потолка.

Я бегу по стене.

Прыжок.

Поле.

Первый полет.

Море внизу.

Солнце.

Облака под ногами.

Смех.

Свобода.

А потом — город. Узкие улицы. Гопники. Забор. Крыша. Рука, протянутая мне сверху.

И его глаза.

Нереально зеленые.

Я всхлипнула прямо в полете.

Потому что вдруг вспомнила — не все, но достаточно, — как смотрела на него тогда. Как злилась. Как доверилась. Как он стал для меня первым живым человеком в мире, где все было подозрительным.

— Ну конечно, — пробормотала я, летя над городом и одновременно ощущая, как внутри все болезненно встает на место. — Ну конечно я в тебя вляпалась. Почему бы и нет.

— Что? — спросил он слишком быстро.

— Ничего!

— Врешь.

— Имею право!

— Очень по-подростковому.

— А я кто, по-твоему, бухгалтер с ипотекой?!

На это он засмеялся.

Тихо.

Тепло.

И вот именно этот смех ударил больнее всего. Потому что я вдруг поняла, насколько мне его не хватало. Не как проводника. Не как источника полезной информации. Просто... его.

Я сделала круг над городом.

Потом еще один.

Потом, уже спокойнее, стала снижаться.

И вот тут стало страшновато опять. Потому что взлетать — это одно. А садиться — совершенно другое. Тут уже романтика кончается и начинается вопрос, насколько ты ценишь собственные колени.

— Не дергайся, — сказал Джей. — Просто замедлись.

— Ты очень легко это говоришь!

— Потому что это легко. Ты умеешь.

— Я ненавижу, когда ты прав.

— Неправда. Иногда тебе очень нравится.

— Молчи!

Но все получилось.