о заботливых родителях трещала по швам. А когда навели справки, то совсем растерялись. Семья неблагополучная, скандал на скандале, дочерью никто не занимается, отец пьет, мать все ненавидят.

Танька так и осталась в первом классе – отличница, активистка, хохотушка, с глазами узкими, как у монголки.

Глава 8

В классе Танька была младше всех, но ростом пошла в отца – высокая, тощая, нескладная. Так что малявкой ее никто обзывать не смел. Учились с Танькой дети как дети. В основном из семей работяг. Одноклас сников учеба интересовала мало. Но первая Танькина учительница Надежда Ивановна, дама крупная, статная, с парой золотых зубов во рту, не отчаивалась. Она твердо верила: в школе, как в армии, все упирается в дисциплину. Каждый новый первый класс она сразу брала в ежовые рукавицы и давала понять, что номера с несделанной домашкой, прогулами, опозданиями и прочими штучками здесь не пройдут. После уроков весь класс дружно оставался на продленку, и вариантов у первоклашек не было – юные хулиганы сидели за партами и, высунув синие от чернил языки, выводили прописи.

К Танькиным успехам Надежда Ивановна относилась с недоумением. Судя по тому, что ни мать, ни отец на родительские собрания не ходили, а Танька периодически являлась в школу с синяками на руках, жилось ей дома несладко. Все попытки поговорить по душам упирались в Танькин сияющий оптимизм, с каким та неизменно реагировала на вопросы типа: «А скажи, Танечка, тебя дома не обижают?» Победить эту солнечную улыбку было решительно невозможно. Чтото там было не так. Но что?

Между тем для самой Таньки мир обладал полной ясностью. Врать о происхождении своих синяков она зазорным не считала. Все представления о правильном и разумном, которые Танька вывела для себя очень рано, сводились к простой истине: ври, крутись, но выживи. Ее семья являла собой чистый и непреодолимый ужас. Танька привыкла к этому ужасу. Так был устроен мир. Танька и не подозревала, что он может быть устроен иначе. Она жила, как глубоководная рыба, приспособившаяся к страшному давлению водяной толщи, – подними ее ближе к поверхности, и рыбка не выживет. Как любой нормальный ребенок, она любила папу и маму. Любила их просто по факту своей неразрывной связи с ними. В конце концов, именно в дом родителей она каждый день возвращалась из школы. Она хотела любить сама и любила, не требуя, чтобы мать и отец отвечали ей тем же. Объясняя материнскую жестокость, она простодушно совершала ту самую ошибку, которая сломала немало детских жизней, – Танька во всем винила себя.

Дом Танькиной души состоял как бы из двух не связанных между собой этажей – верхнего, где жила сама Танька, и подвального, где располагалась семья. Так ей удавалось сохранить статускво между ужасом, собственной виной и любовью. Верхний этаж этого дома продувался ветром свободы и освещался солнцем распирающей ее радости. Там было чисто прибрано, все сияло золотом и цветистой парчой. Окна были открыты настежь, и ветер играл в догонялки с легкими белыми занавесками. В этих просторных залах жила девчонка, которая носилась по двору с толпой пацанов, вела их за собой в казакахразбойниках и придумывала новые игры по сюжетам Фенимора Купера и Александра Дюма. Двери в этот веселый мир распахивались сразу, как только за Танькой захлопывалась дверь ее квартиры. Но стоило ей вернуться домой, как она попадала в темный душный подвал, где надо было забиться в угол, затихнуть, и так, в безмолвии и страхе, пересидеть мрачные семейные вечера и утра. Танька вроде бы улыбалась, чтото говорила, мыла посуду, но все это было лишь полужизнью.

Она видела свою главную задачу в том, чтобы исключить любой контакт между верхним этажом и подвалом. Нужно было изолировать тьму нижнего мира, не дав ей распространиться и заразить собой парадные залы мира верхнего. Если бы сторонний наблюдатель увидел Таньку, скрюченную в своем подвале, он бы искренне не поверил, что это та самая девочка, которая с упоением скакала через веревочку во дворе. Собственно говоря, так и было: Танька с первых сознательных лет вела двойную жизнь. Дома в присутствии матери она чувствовала себя в состоянии хронического полуобморока. За пределами квартиры немедленно превращалась во всеобщую любимицу и заводилу. Завуч и мать обсуждали разных девочек. Танька существовала в двух лицах. Мать наблюдала задавленную страхом бестолочь. Завуч – огоньдевчонку, отличницу, бесстрашную и рисковую Таньку, сидеть с которой за одной партой мечтали все мальчишки ее класса. Танька никакой проблемы в этом двуличии не видела. Эти сосуды не сообщались. Обе Таньки включались и выключались простым поворотом ключа в замке.

С самого раннего детства, сколько себя помнила, Танька сопротивлялась, искала способ собственными силами притушить пожар истерической ярости, полыхавший в ее доме. Сначала она старалась во всем маму слушаться. Но быстро обнаружила, что ту послушание только раздражает. Потом Танька стала думать, что маме надо показать, как сильно дочь ее любит. Но и это приводило к тому же результату. Танька снова впадала в оцепенение и снова ощущала, как ядовитый воздух подвала парализует волю и стягивает горло удавкой. Она будто временно умирала, погружаясь в ледяное бесчувствие. Эта способность отключаться спасала, когда мать ее била. Таньке никогда не приходило в голову заплакать или хотя бы увернуться от ударов. Она просто исчезала. Танька даже боли почти не чувствовала. Та же способность исчезать из реальности счастливо избавляла ее и от жалости к себе, которую выбрали в качестве утешения оба ее родителя.

Отец обращал на дочь еще меньше внимания, чем мать. Он смотрел на нее пустыми глазами, вяло улыбался и при любом удобном случае старался уйти из дома. Водка дарила Глебу тихую радость умиротворения. Танька это понимала и не была в обиде. Страны, куда они с отцом уходили от страшных материнских скандалов, оказались разными. Без общей границы.

Глава 10

Теперь Танька, перескакивая через две ступеньки, неслась вниз. Было важно скрыться за школьной оградой прежде, чем мать отправится на работу и поймает ее в фокус своих монгольских глаз. Инстинкт самосохранения бился в Таньке, как серебристая форель в горном ручье.

На улице была слезная мокрая весна. Она легко пронеслась между лужами к школе, краснеющей кирпичными боками сквозь елки палисадника. Туда же, к школе, уже бежали первые ученики.

– Танька, когда хрестоматию отдашь? – послышался визгливый дискант.

В неопрятном толстячке, рассекающем прямо по лужам, она опознала Вовку Трошина из параллельного седьмого «Б».

– Контрольную сегодня напишу и отдам.