у них за монстры такие вместо приличных лошадок? И как сомнительная конструкция экипажа не разваливается от такой быстрой езды по грунтовой дороге? Очень странно.

Впрочем, в волшебном мире, полагаю, это не будет единственной удивительной вещью.

Местность и правда производила удручающее впечатление, оправдывая свое название «пустоши». Под низким серым небом простирались голые земли, лишь изредка разбавляемые странными, очень высокими, но лысыми деревьями. Их шапки набирали густоту ветвей только под самой макушкой.

Экипаж остановился на пустынной площади у массивных дубовых дверей резиденции — огромного мрачного здания, которое будто само собой выросло из суровой земли. Оно походило на нечто среднее между дворцом и крепостью, окруженное высокой стеной.

Я вышла, вдохнула прохладный воздух и невольно сжала пальцами край плаща.

Что‑то здесь было не так. И дело не в промозглом шквальном ветре, рванувшем мои волосы и одежду.

На пороге стояла лишь одна горничная. Бледная, с бесцветными, будто выцветшими глазами, она склонилась в поклоне. Движения были плавными, почти механическими, а взгляд пустым и лишенным всяких эмоций.

— Добро пожаловать, дияр Ноймарк, — произнесла она так же бесцветно, как выглядела.

Молодую девушку можно было бы назвать если не красивой, то хорошенькой, но один взгляд на нее вызывал не симпатию, а какое-то странное предчувствие.

Посмотрев на Ноймарка я поняла, что тот сам за мной наблюдает. Не приглашает войти, не собирается говорить, но ждет моих действий.

Возможно, это разыгралась фантазия, но мне даже почудилось затаенное злорадство в светлой стали его глаз.

Я снова перевела взгляд на горничную и неуверенно произнесла:

— Добрый вечер?

Ноль реакции.

Девушка продолжила стоять в строгой вытянутой позе, смотря прямо перед собой.

Какой-то гипноз или вроде того?

Бросив еще один взгляд на жениха, и не найдя в нем никаких ответов, я шагнула вперед и пару раз щелкнула пальцами перед лицом горничной.

Ничего.

Я щелкнула пальцами еще раз, затем поднесла раскрытую ладонь к глазам девушки и поводила из стороны в сторону.

Снова никакой реакции. Ни сужения зрачков, ни малейшего движения глазных яблок вслед за перемещающимся объектом.

Как так? Даже под глубоким гипнозом нервная система должна сохранять базовые рефлексы — роговичный, зрачковый, хотя бы минимальный ответ на внешние раздражители.

Меня пронзила догадка. Неясное ощущение, которое меня преследовало — это сугубо профессиональное предчувствие.

Когда работаешь с покойными, невольно на интуитивном уровне начинаешь безошибочно определять, глядя на бесчувственное тело — человек без сознания, умер или находится в состоянии, когда его уже невозможно спасти.

Быстро схватив девушку за руку, я сразу отметила, насколько та холодна, что уже в некоторой степени давало ответ, но все же попыталась нащупать пульс.

Он отсутствовал.

Не выпуская руку горничной из своих, я перевела взгляд на дияра и с изумлением произнесла:

— Так она же мертвая!

***

Ноймарк

Дияр с унынием наблюдал, как очередная благородная леди выбирается из экипажа и с опасением осматривается.

Он не раз говорил на заседаниях Конклава, как сильно опостылела ему роль, придуманная сумасшедшей девицей, вышедшей замуж за дияра Кассиана.

Видите ли, сейчас не выгодно отказывать имперской знати, и надо делать так, чтобы они сами переставали гореть желанием добавить экзотический элемент в свое семейное древо.

А что отпугнет юных барышень лучше, чем резиденция, в которой трупов куда больше, чем живых людей?

В итоге Ноймарку пришлось взять на себя столь сомнительную функцию. Другие дияры, может, и сочувствовали ему втайне, но брать на себя такие обязательства, естественно, никто не хотел.

Правда, в этот раз дело обстояло несколько иначе.

Мелкому барону Конклав мог бы отказать в брачных притязаниях без лишних сложностей, сославшись на разницу в статусе. Однако, именно баронство Фарелл оказалось очевидно замешано в деле, которым дияр занимался.

Конклав развернул кампанию, по которой их люди стали переезжать в империю и занимать места в различных отраслях. Они не становились зендарийскими подданными, но вот их дети, когда-нибудь рожденные от местных женщин — могли бы. И через пару столетий никто и не вспомнил бы, что когда-то единственным оплотом жизнетворчества оставались пустоши.

Однако полтора года назад в части Зендарии, отданной под протекторат Ноймарка, переехавшие жизнетворцы стали бесследно пропадать.

И в то же время произошел небывалый взлет баронства, разбогатевшего настолько, что оно превратилось в крупнейшего игрока на арене морской торговли. На данный момент Фареллы владели половиной всех торговых судов империи.

Насколько знал Ноймарк, успехам отца немало поспособствовала юная баронесса, сейчас с опасением поглядывающая то на него, то на возвышающуюся громаду резиденции.

Многие обманулись невинностью миловидного личика и напускной кротостью Оливии Фарелл.

Впрочем, дияр понимал, что барышня могла быть не волком в овечьей шкуре, а только бездумной марионеткой в руках расчетливого отца. И собирался для начала это выяснить, потому как сколько бы ни велось расследование, никаких доказательств связи бурного роста баронства с пропажей людей не находилось.

Оливия могла стать как ключом к ценной информации, так и потенциальным союзником. Или же, доказательством вины барона, если Ноймарк прав, и невесту ему предложили для одной цели — выяснить, какие результаты принесло расследование, а может, и помешать ему.

Сейчас же он просто с ленивым интересом наблюдал за сценой, которую видел десятки раз.

Дияр стоял чуть в стороне, скрестив на груди руки, и предлагая невесте самой разобраться, кто ее встречает. Он внимательно отмечал каждое ее движение, каждую мимолетную эмоцию на лице девушки.

Когда баронесса неуверенно поздоровалась с горничной и не получила ответа, Ноймарк едва сдержал усмешку. Он знал: никакой реакции не будет. Но ему было любопытно увидеть, как Оливия попытается найти объяснение, и как отреагирует, когда все поймет.

Большинство барышень не справлялись без подсказки дияра. Когда же понимали, что перед ними умертвие, чаще всего либо картинно падали в обморок, либо в ужасе бежали к своему экипажу с криками об отмене помолвки. Самые стойкие и заинтересованные оставались в резиденции на пару дней, но не более того.

По тому, с каким интересом и решительностью Оливия ступила к горничной, Ноймарк сразу понял, что в этот раз все будет иначе.

То, как деловито и профессионально она стала щелкать пальцами перед лицом умертвия, проверять реакцию зрачков, уже напрягло его.

Баронесса не выглядела ни растерянной, ни испуганной и действовала так, будто точно знала, что проверяет и как это делать.

Яркие ореховые глаза на невинном, почти детском личике широко распахнулись, и Оливия в догадке схватила умертвие за руку, сразу и безошибочно найдя место, где должен биться пульс.

Девушка